Евгений Шепельский – Архканцлер Империи. Начало (страница 25)

Я вдруг почувствовал себя доном Руматой, которому развязали руки. Сначала, конечно, отобрали все гаджеты, включая полевой синтезатор «Мидас», клепавший золото из опилок. И умение фехтовать тоже отобрали. Ну ничего, зато умище остался. Займусь прогрессорством в промышленных масштабах. Согласно Стругацким, любое прогрессорство – зло, но позволю с ними не согласиться категорически. Умеренное прогрессорство пойдет на пользу средневековому обществу. Попробуем лавировать, направлять, договариваться, действовать под ковром, как те бульдоги. И только в исключительных случаях – как вот с «чудом» или дэйрдринами – резать.

Ломать хребет через колено? Рубить человеческий лес и кричать о том, что летят щепки? Ищите костоломов и дровосеков в другом месте. Я хмурая сволочь с плохим чувством юмора, но я не исповедую принцип малого зла ради большого добра.

Чумные, подкрашенные кармином сумерки огласились вдруг басовитым ритмичным мычанием. Но это не корова мычала, слишком… гулкий, нутряной, потусторонний, совершенно инфернальный звук издавала чья-то пасть.

Я привстал на облучке, слепо нашарил эфес. Почему-то снова вспомнился «Ведьмак», пройденный вдоль и поперек, и весь его бестиарий, тварей в котором так реалистично изобразили художники. Что это – гарпия, сирена, эриния или кикимора?

Звуки гулко пульсировали, поднимая в моей душе первобытный ужас.

– Амара? Ты слышишь?

Женская тень меж остроухих лошадиных голов качнулась, мелькнул огонек трубки.

– Что, Торнхелл?

– Ты слышишь этот вой? Что это за тварь?

Рябая проводница сердито цокнула языком.

– Это водяной бык. Выпь. Птица размером с уточку. Рядом озера. Самец воет, призывая самку. У него ночь любви, а у нас – ночь под дождем. Торнхелл – ты р-ребенок!

Прядка лежала на холмах, возвышалась над туманом как великанский многомачтовый корабль. Вокруг города спешно ладили кирпичную стену. Сооружали ее сразу со всех сторон, поэтому пока что она была кривая, косая, похожая на произведение ребенка, впервые пробующего «Майнкрафт», сходство было поразительное. Хотя перед ливнем все работы прекратили, и с лесов ушли рабочие, было ясно, что работали и ночью – факелы и лампы на щербатых стенах все еще горели. Когда проезжали мимо, я увидел, что каменщики укрывают дерюгами подводы с плохо обожженным, растрескавшимся кирпичом.

Тучи уже нависли над городом, молнии бросали кровавые отсветы. Гром бабахал, как канонада.

Я спрыгнул и пошел рядом с Амарой. Она повела шарабан к воротной башне – ее соорудили одной из первых и даже успели побелить.

Амара взглянула на меня:

– Прядка, последний город в этом краю на пути к землям Ренквиста. Еще недавно стены не было. Горожане боятся дэйрдринов, очевидно… Или самого Ренквиста. Или Сандера, который скоро придет.

– Кто это – Сандер? Я уже, кажется, слышал это имя.

– Степь, Торнхелл. Сандер – это Алая Степь. Степь всегда приходит, когда наступает время перемен. Знаешь, почему ее называют Алой? Потому что там, где проходят пришельцы из Степи, начинают течь кровавые реки.

Образно. И зловеще. И емко поясняет, почему Степи нужно вовремя платить дань. Кто из местных психологов придумал добавить к названию – «Алая»? Я буду долго смеяться, если узнаю, что это провернули сами степняки. Деморализовать врага таким вот названием – уже половина победы. Хитрецы. А чтобы убрать эту зловещую коннотацию в сознании жителей Санкструма, потребуется не один десяток лет. Или пара громких побед над Степью. Хотя какие могут быть победы, если страна на ладан дышит и даже сбор и выплата дани под вопросом?

– Прядка принадлежит Санкструму?

– Пока да.

Пока – хо! Вот это самое «пока» – суть теперешней Империи. Пока держится. Пока стоит. Пока не падает. Но скоро рухнет. Если я не успею подставить плечо.

Ворота были распахнуты. В портальной арке пахло плесенью, свежей побелкой и чадом от горящих масляных ламп. Привратник оказался ушастым мужчиком лет пятидесяти, в тканевом плаще с облезлым меховым воротником; он сидел за маленьким столиком, а рядом топтались двое простецкого вида парней, вооруженных чем-то вроде алебард. Дружинники, очевидно, городская милиция.

– Здравы будьте и стойте! А вы идите! – буркнул мужичок, кивнул проходящим в город каменщиками. – Вижу, что не дэйрдрины вы, путники. Товары везете? У нас все забито, плюнуть негде… – Он сунулся в шарабан, разочарованно хмыкнул, вынырнул и, не глядя, открыл амбарную книгу, прикованную к столику ржавой цепью, наклонил голову с плешью, прикрытой начесом сальных волос.

– Значит, двое пришлых да две лошадки монастырские… Да шарабан еще…

Я не поверил ушам – привратник был вторым, кто по осмотру определил, что лошади принадлежат монастырю Ашара. Может, он еще и запах «чуда» унюхал?

– Эй, Барагилло!

Амара не слишком любезно хлопнула мужичка по плеши.

Он вскинулся, оскорбленный, сощурился близоруко, открыв рот, чтобы накричать или скомандовать нас задержать. Однако узнал Амару и… сник, опустился на скрипучий табурет.

– Барагилло, – звонко сказала моя проводница, – а я твоей жене кое-что сегодня расскажу!

Не знаю, что она собиралась рассказать, но привратник вскочил и замахал на нас руками, распространяя острый запах чеснока:

– Ой, да проваливайте вы уже без денег! Я добрый сегодня. Вот это можешь ей рассказать.

Мы миновали портальную арку, не заплатив за проезд в город ни кроны.

– Кто это? – спросил я.

Амара насмешливо пожала плечами:

– Это? Знакомец из прошлой жизни. Обыкновенный му… му… В общем, нет у него морального стержня.

К нам бросился рябой пацаненок, кутающийся в дерюгу:

– Слышали последние новости? Расскажу за грошик! За грошик!

– Дай ему грошик, Торнхелл.

Я вздохнул – никогда не думал, что буду так тяжело расставаться с деньгами.

– Наш бургомистр, пусть Ашар пошлет ему здоровья, снова радостный. Пятый день поросятый ходит! А Маленья, жена Римпа, спит с соседом Тарторо! Пиво в «Гусе» не берите, в нем трактирщик ноги моет – озверел! А южная стена снова обвалилась, говорят, кирпичи сырые, так подрядчики сбежали! А еще у нас по лесам дэйрдрины ходят и скоро всех прирежут! Всем смерть настанет! Ха-ха-ха! – Парнишка заржал совершенно безумно и стремглав помчался по скудно освещенной улице.

Безумец.

– К чему давать ему деньги?

– Он несчастный сирота, сошедший с ума после смерти родителей. Он собирает новости и городские сплетни и с этого живет уж несколько лет.

Бургомистр ушел в запой: это, конечно, очень интересно. Ну и про адюльтер, собственно. Добрая ты, Амара, и внутри намного мягче меня.

– Опасные новости… для пацаненка. Странно, что он еще жив.

– Грех блаженного трогать.

Ну да, все время забываю – юродивых опасались трогать во все времена, однако могли и прирезать кого, если начинал особенно сильно доставать.

– Только в «Гуся» меня не веди.

Она покачала головой:

– Я иду в другой трактир.

Отлично! Впрочем, я подозреваю, что вкус любого пива в этом мире таков, словно в нем свинью купали.

Несмотря на достаточно скромные размеры, Прядка могла обеспечить уличной грязью Нью-Йорк, Мадрид и Токио. Центральная улица, конечно, была мощеной, однако количество мусора, коровьего и лошадиного дерьма превышало все разумные пределы.

Амара привела меня к трехэтажному кирпичному дому, сияющему огнями, как новогодняя елка. Он был обнесен частоколом, широкий двор уставлен подводами и фургонами.

– Черт, город пригласил каменщиков со всей округи. Комнат, наверное, нет. И в баню очередь… Однако я твердо решила сегодня помыться! Торнхелл, нам, видимо, придется ночевать в повозке.

Мы оставили шарабан и лошадей на попечение служки и поднялись по трем стертым деревянным ступеням.

Я увидел зал с низким потолком, низкими же столами и скамьями, с полом, щедро посыпанным соломой, чтобы впитывала разнообразную грязь, в том числе и кровь, – кому-то недавно разбили нос или голову, и этот кто-то подранком промчался по всему залу, оставив кровавую дорожку. Деревянные колонны украшены низками чеснока и сушеного красного перца.

Зал был полон дыма и растленных душ. Множество неопрятных типов вкушали пиво и ели что-то из глиняных мисок, постукивая деревянными ложками. Пахло тушеной капустой, жареным несвежим мясом и чесноком. Слышался гогот, наплывал аромат эльфийского листа. Атмосфера… специфическая. Я все еще не мог привыкнуть к ней, к этому миру, хотя и принял его, не мог смотреть равнодушно на грязь, чавканье, немытые рожи. Дитя чистого, умытого, белозубого века!

Служка, зыркая на мою шпагу и меч Амары, повел нас к свободному столу. Тени светильников колыхались в чаду.

– Эй, милашка!

Подвыпивший мужчина облапил выдающиеся бедра Амары. Я решил – сейчас начнется смертоубийство. Но Амара молча оглянулась и подарила охальнику улыбку – такую… обворожительную, с обещанием ночи безумной любви. Руки приставалы сами собой убрались с бедер проводницы. Та мазнула по мне взглядом – горьким, как полынь.

Из затянутого паром кухонного проема то и дело появлялись девицы с деревянными подносами, уставленными снедью, бутылками, глиняными кружками и кувшинами. Их явление приветствовали криками, уханьем, гуканьем и свистом.

За нашим столом храпел плечистый коротышка, уснувший в буквальном смысле мордой в глиняной миске. Оттопыренное ухо было огромным и красным, и в нем виднелась маленькая крупинка золотой серьги. Голову покрывали черные кудри с невычесанными соломинками. Рядом с парнем лежала потертая лютня, возвышались три бутылки темного стекла – очевидно, пустые, в луже валялись обломки глиняной кружки. Спал он в миске с мочеными яблоками, от которых шел аромат уксуса. В миске же прохлаждался сдохший таракан размером с тыквенное семечко.