Евгений Шалашов – Убей-городок (страница 9)

— А что рассказывать? — вяло поинтересовался я.

— Воронцов, ты мне тут муму не пори, все сам рассказывай. Сколько выпил накануне, с кем пил, куда пошел. Все выкладывай.

Тот Лешка Воронцов, что младший лейтенант, уже принялся бы излагать, что в этот день он был абсолютно трезвым, да и вообще не любитель выпить, что вышел из общежития просто погулять, да еще походить в гражданской одежде, потому что если таскаешь милицейскую форму денно и нощно, то начинаешь к ней прикипать. А в кустах, около клумбы его окликнули, а дальше он ни фига не помнит. А вот у полковника милиции, пусть и в отставке, в душе шевельнулся начальственный гнев. Это что за штабное чуфло передо мной? Обращается по фамилии, и на ты, да еще и пытается сделать меня виновным в том, в чем я никак не был виновным.

Едва сдержался, чтобы не рыкнуть. Нет, все-таки сдержался. Не знаю, вернется ли обратно полковник, но младшему лейтенанту еще здесь жить и портить отношения раньше времени — себе дороже. Поэтому, решил взять на вооружение немного иной стиль ответов.

— А откуда у вас сведения, что я накануне с кем-то выпивал? — полюбопытствовал я.

— А ты что, самый умный? — занервничал товарищ. — Я тебе сказал, Воронцов, ты мне вола не пори. Это ты мне рассказывай — где пил и сколько?

— Так если вы уже все знаете, зачем мне еще о чем-то рассказывать? — усмехнулся я.— А уж если врачи подтвердили, что я к ним пьяным доставлен — о чем же еще говорить?

Врачи такого подтвердить не могли, равно, как и опровергнуть. Анализа крови на алкоголь никто не делал, но пьяным я тоже не был. А это даже у человека, что в бессознательном состоянии, видно невооруженным взглядом. Незнакомый товарищ решил сменить гнев на милость. Вдумчиво почесав лоб, сказал с толикой угрозы в голосе:

— Ладно, Воронцов, с этим потом разберемся. Скажи-ка лучше — где в момент ранения находились твой пистолет и служебное удостоверение?

— Пистолет в оружейной комнате, в дежурке. А удостоверение — в кармане брюк.

— Так, с пистолетом понятно. А где сейчас удостоверение?

— Не помню, — честно признался я.

Вот уж, о чем я точно не думал — так это о своем удостоверении. А ведь это издержки жизни на пенсии. Что случится, если потеряю пенсионное удостоверение или паспорт? Получу новое, вот и все. А в «той» жизни, когда я был действующим сотрудником, свою «ксиву» хранил очень бережно. За потерю служебного удостоверения самое мягкое — строгий выговор, а не то и предупреждение о «неполном служебном соответствии». Огребешь такое — и ходишь целый год без премии и надежды на получение очередного звания. А бывало, что людей за утерю и увольняли. Помню, когда по выслуге лет уходил из органов, то с болью в душе наблюдал, как кадровичка кромсает мое служебное удостоверение ножницами...

— Воронцов, мать твою! — подскочил с табурета «политотделец». Выкатив глаза, начал орать: — Как это ты не помнишь, где твое удостоверение? А если оно в руках у бандитов? Ты знаешь, что бывает, если преступный элемент получает документы сотрудника органов? Да тебя увольнять пора без выходного пособия!

Мне этот орущий дядька уже надоел. Решив плюнуть и на карьеру Лешки Воронцова, и на субординацию, открыл рот, чтобы послать нежданного хама куда подальше, но в разговор вмешался дядя Федя:

— В тумбочке его удостоверение. Я сам видел, что участкового когда с операции привезли, то сестричка его корочки туда и поклала.

«Политотделец» затих на пару секунд, но потом снова принялся орать:

— А почему служебное удостоверение в тумбочке?

— А куда его лейтенант денет? В задницу сунет?

Ух ты, так это ж тишайший учитель черчения.

— Слышь, гражданин, а ты не нарывайся, — с угрозой в голосе сказал товарищ из «политотдела».

— А я и не нарываюсь. А вот некоторые сотрудники милиции, которые с порога гражданам хамят — они точно нарываются.

— Да я тебе дед, еще и хамить не начал, — самодовольно сообщил «политотделец». — Вот, упеку тебя на десять суток, тогда не будешь пасть разевать, когда не спрашивают.

Тимофей Данилович, кряхтя спустил ноги с кровати, засунул ступни в казенные тапочки и, баюкая руку, до сих пор находившуюся на перевязи, подошел к моей кровати. Остановившись напротив моего «дознатчика», сказал:

— Так говоришь, на десять суток упечешь? А жопа у тебя не треснет? А вот я в горком партии жалобу напишу, тогда и посмотрим — начал ты мне хамить, или нет? И могу ли я пасть без твоего разрешения раскрывать? Если ты сотрудник милиции, то вначале должен представиться, а граждан, которых ты защищать должен, называть строго на вы.

— Шел бы ты дед ... то есть, шли бы вы дедушка к себе, да не вмешивались, — посоветовал «политотделец», слегка сбавив тон, но отставного учителя уже понесло:

— Парня в больницу привезли, с ножевым ранением. А ты, вместо того, чтобы расспросить — как дело было, начал на него бочку катить.

— Слушайте, дорогой товарищ...

Старый учитель по сравнению с крупным политотдельцем выглядел как цыпленок против петуха. Петух — он и сильнее, и крупнее, но только почему-то испугался цыпленка.

— Что, слушайте? — попер на дяденьку отставной учитель. — Я сам капитан в отставке, фронтовик. У меня два ордена, а ты мне тыкаешь. Да еще на десять суток грозишься упечь. Может, я с самим Дрыгиным в одном полку служил[1]? Да я не в горком, я в обком, да не жалобу накатаю, а сам в приемную Дрыгина позвоню, скажу — что у нас за милиционеры такие служат, которые к своим товарищам, которые младше по званию, обращаются, словно к скоту, а к больным ветеранам грозятся применить физическую силу. Посмотрим, что первый секретарь скажет, если узнает, что фронтовику грозятся сутками, словно какому-то хулигану.

Похоже, угроза обратиться в обком подействовала. Мой «дозначик» словно переменился в лице. Встав с места, принялся неловко оправдываться:

— Подождите, товарищ... когда я грозился применить физическую силу? А про сутки, простите, вырвалось ненароком.

— Слышь, ты, тыловая крыса. А я вот, как Анатолию Семеновичу все изложу, он сразу поймет — физической силой мне угрожал, или в каталажку закопать сулил...

— Да в какую-такую каталажку? — почти вопил «политотделец». — Нагрубил, да, признаю. И на ты обратился, тоже виноват. Ну, виноват, простите, погорячился. Так и что же теперь, жаловаться-то на меня? Да еще и оскорблять? Почему это я тыловая крыса? Да я с шестнадцати лет работаю! У меня ни одного партвзыскания нет!

Я смотрел и малость охреневал. Вот, если бы такое сделал дядя Петя — фронтовой разведчик, я бы не удивился. А тут, старый чертежник, который, по его собственным словам, служил в саперном батальоне. Ни хрена себе!

Нет, все-таки есть у фронтовиков нечто общее — наверное, они уже не боятся ни бога, и ни черта. И ни начальственного гнева, да и ничего другого. И мне стало стыдно. Лежу здесь, отвечаю на вопросы хама, да еще и виноватым себя чувствую.

— Фамилия твоя как? Звание? Должность?

— Зотов Иван Владимирович, капитан милиции, инспектор...э-э-э... по поручениям Череповецкого городского отдела милиции.

— А вот теперь, товарищ капитан, потрудитесь объяснить — почему вы так относитесь к младшему по званию?

— Да как я к младшему по званию отношусь? — недоумевал капитан.

— Называете его на ты, а не по имени-отчеству. А вы ведь среди советских граждан находитесь. Вот, что мы теперь станем думать о взаимоотношениях внутри милиции? Нездоровые это отношения, товарищ капитан. Вместо того, чтобы поддержать раненого товарища, вы сразу начинаете обвинять человека в том, чего он не совершал. Вот, от вас самого разит, как от пивной бочки, а вы на младшего лейтенанта поклеп возводите. Это нормально, если офицеры милиции являются в больницу в нетрезвом виде?

А я вдруг вспомнил этого капитана. То, что на его кителе нет ни одной медали — ничего удивительного. В горотдел он пришел из горкома партии, вроде бы, «на усиление». Что ж, против решения партии не пойдешь, но все прекрасно понимают, что от хороших работников не избавляются. Присвоили ему звание капитана, потому что был старшим лейтенантом запаса, назначили на одну из всегда имеющихся вакансий и обозвали инспектором по отдельным поручениям, так как ничего толкового поручить всё равно было нельзя. Конечно, в «милицейский стаж» включат все годы «партийной и советской работы», но это не совсем то, что должно бы быть. Потому-то на кителе и нет никаких наград. Потом-то они конечно появятся, станет он заседать в президиумах, ходить на встречи ветеранов, греметь «железом», но все равно — настоящим ментом не будет.

Нет, не стану огульно хулить всех, кого присылали к нам из партийных и советских органов. Вон, в конце восьмидесятых, когда ликвидировали райкомы партии и райисполкомы, то людей-то куда-то нужно было девать, дать им возможность доработать до пенсии. Большинство — вполне себе адекватные и хорошие люди. Крутых «ментов» из себя не строили, а дело делали. Но были и другие, кто считал, что быть милиционером — это зазорно и он имеет право на нечто большее. А капитан Зотов, как рассказывали сведущие люди, по прибытии в горотдел претендовал на должность не ниже майорской. А где таких должностей набрать? Уголовный розыск он не потянет, а в замполиты отдела Горюнов не пропустил, а с нашим начальником считались на всех уровнях. Поэтому, должность инспектора Зотов воспринял как личную обиду, а должен бы радоваться. Могли бы и участковым сделать. Хотя, лучше таких участковыми не ставить.