Евгений Шалашов – Убей-городок. Книги 1-2 (страница 12)

Осознав, что пол я пока не в состоянии помыть, ограничился тем, что протер подоконник, стол и все прочие поверхности, которые мог привести в порядок не слишком нагибаясь. Но все равно, в боку закололо. Надо бы поаккуратнее. С другой стороны — слишком себя жалеть тоже не стоит.

А теперь бы и самому невредно помыться. Увы, полностью я пока это сделать не могу, но хотя бы так, «фрагментарно». Значит, берем мыло, полотенце и сменное белье и отправляемся вниз, в полуподвал.

Ну вот, уже гораздо лучше. Чистый (относительно, но лучше, чем ничего), выбритый (руки бы оторвать тому, кто пустил в продажу лезвия «Нева»), переодетый в свежее белье.

Провел ревизию своего гардероба. На зиму и осень имеется шинель, форменный плащ, двои форменных брюк, четыре рубашки. Китель с погонами младшего лейтенанта. А на груди — ни значочка, ни орденской планки. Служил бы «срочку» в ВВ, мог бы какую-нибудь ведомственную «регалию» нацепить, а вот «Отличник пограничник» на милицейской форме не катит. Комсомольский значок носить уже не положено, а «поплавка» об образовании пока нет. Со временем, разумеется, все будет, но пока китель выглядит скромно, можно даже сказать — сиротливо.

А еще фуражка и зимняя шапка. Из гражданской одежды висит пальто демисезонное, куртка и две рубашки. Из «гражданских» штанов одни на мне, а одни надо бы постирать. Выстираю, отглажу, опять они станут у меня парадными брюками. Обувь шикарная — сапоги, ботинки форменные и сандалии. Вот и все. Гардероб, скажем так, скудноватый, но мне, насколько помню, его хватало. Пиджачок бы какой завести, только зачем? Куда мне в нем выходить?

И моя портупея с кобурой. Начальство портупею снаряжением велит называть, иначе, дескать ты не офицер, а шпак гражданский. Кстати, как и вместо кобуры говорить ка́бура. С портупеей, однако, проблемы на службе. Если ты носишь сапоги (а при сплошной стройке это необходимость!), так обязан быть в портупее. А за нее всякому хулиганистому элементу очень удобно хватать милиционера руками, особенно сзади.

Еще где-то валяется свисток. Его уже сто лет не используют, но до сих пор выдают и проверяют на строевых смотрах, при тебе ли он. Если нет — к службе не готов. Кстати, при увольнении портупею и кобуру можно оставить себе, а вот свисток ты обязан сдать старшине. Был такой анекдот: два свистка, один зелёный. Смешно, да? Как может быть звук зелёным? Так вот, это не про звук, это про наше спецсредство.

Теперь бы нужно прикинуть — а как жить дальше? Пока даже не в глобальном плане, а в чисто житейской. После обеда и уплаты членских взносов денег у меня осталось…

Так. Один рубль железный, с портретом Ленина, и мелочь. Лопухнулся. Ведь был же в отделении, мог бы спросить. Недавно была зарплата, что-то да и должно причитаться. Пусть рублей пятьдесят. Позвонить бы да выяснить. Но я и телефона не знаю, да и скажут ли? Значит, завтра схожу, выясню. А если деньги и на самом деле вернулись в банк, что тогда делать? Пройтись по сослуживцам, стрельнуть по рублику с человека? Дадут, конечно же, не дадут пропасть. Но занимать деньги никогда не любил.

Так, какие действия? При желании, можно протянуть дня два, если в столовой не роскошествовать. Но если сходить в магазин, закупить какую-нибудь крупу, или десяток яиц, хлеба, то можно и дольше. И что хорошо — не надо тратиться на сигареты!

С этим все ясно. Как-нибудь проживу. Правда, ремень пришлось застегивать на последнюю дырочку, но все равно, штаны великоваты, придется еще одну прокалывать. А ведь были малы. Сколько я скинул, пока лежал в больнице? Килограммов пять, не меньше. Надо бы взвеситься, ради интереса.

Вечером первого дня забежал друган и смежник по участку, Санька Барыкин, и сбил все мои планы. Намеченного на завтра похода в бухгалтерию не потребовалось. Он пришёл с деньгами, да не с какими-то, а с полным месячным содержанием, со всеми ста двадцатью карбованцами. Хорошо всё-таки, когда у тебя нет никакого профсоюза, а жалование выплачивают независимо от того работаешь ты или болеешь. И когда есть друг, который о тебе позаботится. Не хотели давать, сказал, но на помощь пришёл сам начальник отделения. Как мол, раненому бойцу, да отказать? А на что он лекарства покупать станет?

Рассказывая всё это, Санька вытащил пачку «Примы», сунул сигарету себе в рот, вторую протянул мне. А у меня на автомате вырвалось:

— Спасибо, не курю.

Сигарета у Саньки свалилась с губ:

— Ты? Не куришь? И давно?

Что мне было ему ответить? — Лет десять? Но отвечать и не потребовалось.

— А может калибр не тот? — заобижался Санька. — «Столичных» захотелось? Так мы не баре, у нас таких не водится.

Пришлось ему наврать, бедному, что вот, после ранения решил завязать. И пусть он меня не соблазняет. И так еле держусь. А коли закурю — раненая печень взвоет. Я еще очень убедительно скривил физиономию. Вот это подействовало.

— Тогда, оно, конечно, — согласился друган и засобирался уходить.

Так понемножку и шла эта неделя. Днями было ещё ничего, а вот вечером…

После отбоя, который назначал себе сам, я забирался в утлую холостяцкую постель (тощий матрас, пружины), и против воли в мозг забивались вопросы, не имеющие ответа. Чтобы избавиться от этой бесконечной мороки, я стал приучать себя подбивать дневное, так сказать, сальдо, актив, пассив и всё такое. Что мы имеем в активе? Молодость, энергию, несмотря на не совсем полное выздоровление после ранения, интерес к жизни.

А еще… Стыдно сказать, но мне давно уже не помнилась собственное повышенное внимание к девчонкам. И не просто внимания, а желание получить ответные сигналы прязни. Кажется, на раздаче сегодня мне барышня улыбнулась. Такая, молоденькая, не больше двадцати семи — тридцати лет. А на кассе тоже ничего. Постарше, около сорока. Только стоп! А мне самому-то сколько: чуть за двадцать или сильно за шестьдесят? Опять шизофрения на подступах!

Ведь Алексею образца семьдесят шестого года она могла показаться уже и старой. А мне, прожившему шестьдесят пять лет, кажется юной.

И думалось, это ведь не будет изменой по отношению к моей будущей жене, если вдруг у меня возникнут какие-то отношения? Я ведь еще не женат. Вот, когда женюсь, тогда да, никаких хождений налево.

Что еще в активе? Энергия, бодрость, страстное желание, движение. Нет, это все уже было. А в пассиве?

А в пассиве я пока вижу все. И нищенскую зарплату, и опостылевшую работу (все по новой!) и отсутствие комфорта, к которому я привык. Худо-бедно у меня в той реальности и квартира неплохая, и машина, и кое-какие сбережения. И пенсия, кстати, гораздо выше средней по стране.

А главное — жена. Дети. Внуки. Как там они? Понятное дело, что не пропадут, все уже давно на своих ногах… Но все равно — переживаешь.

Понятие времени становилось географическим. Получается, они были не «в сейчас», а для меня они были не «в здесь». И это было одно и то же.

Нет, не может такого быть, чтобы живого человека вот так вот просто перенесло в прошлое. Но коли перенесло сюда, стало быть, можно как-то вернуться назад.

И всё время подмывало отправиться на поиски той трещины во времени, а может быть, некоего «портала». Совершенно не имел представления, как его искать, чем эта «трещина» может быть отмечена. Хотелось представлять так. Я найду это место, и мне будет некий знак. Сияние ореола, удар молнии, у меня зачешется задница, что-то ещё, по чему я определю безошибочно — вот это место. И меня выбросит домой. И тут вставал вопрос, а хочу я вернуться или нет? И однозначного ответа у меня не было. Но нет… Всё-таки я хотел вернуться. Хотел обратно, несмотря ни на что, в свое старое тело, в свою, наверное, не очень длинную последующую жизнь, но в свое уютное пространство друзей и близких. И я решил, что завтра же поеду (или пойду) искать это странное, а возможно, что и страшное место.

То, что автобусы ходят ужасно, я уже убедился. Можно ждать его минут сорок, но дождаться — это ещё не значит уехать. Будет толпень, запросто кто-то локтем заедет в мой многострадальный бок. Поэтому, решил не тратить время, а с утра отправился пешком в сторону строящегося моста. Стоят его уже лет семь, а может и больше.

То, что он не готов, было заметно ещё и издали. Пилон буквой «А» возвышался вдали, но ванты пока ещё не были натянуты.

Я вспомнил, что мы тогда гордились этим мостом, ещё не начавши им пользоваться. Ну как же? Первый вантовый мост такого порядка во всём Советском Союзе. Почти такой же, как через реку Рейн у немцев.

Но коли моста нет, значит, следовало найти паром.

Паром, как я помню, отправлялся от улицы Максима Горького. Точнее, улица уходила прямо в воду реки Шексны, куда и подходил паром. Пройти предстояло между Парком КиО, который тогда только старики да люди сведущие называли Соляным Садом, и небольшим, но плотно заселённым цыганским анклавом. Это несколько напрягало. Отбиваться от кучи сопливых босоногих ребятишек и говорливых женщин с навязчивым предложением, «дарагой, давай погадаю, всю правду скажу», не хотелось. Но всё обошлось. Видимо правило: не блуди, где живешь, действовало и здесь. Я шёл и удивлялся на Соляной Сад, который был не в пример будущим временам значительно более густым и непроглядным на просвет. И мощных деревьев — долгожителей было куда как больше.