Евгений Шалашов – Убей-городок-2 (страница 14)
— Почему сразу в тюрьму? — удивилась женщина.
— А куда еще? — хмыкнул я. — Изнасилование относится к разряду преступлений против половой неприкосновенности. Раньше по этой статье вообще высшую меру наказания могли дать.
Действительно, за изнасилование когда-то и «вышку» давали. Согласен — за такие преступления следует наказывать как можно жестче. Но беда в том, что преступник, совершив изнасилование, мог и убить жертву. И нередко, что и убивал, надеясь, что со смертью потерпевшей, его не отыщут. Поэтому, высшую меру наказания и отменили. Честь — честью, но жизнь женщины дороже.
— Но я же могу потом забрать заявление? — оторопело уставилась на меня жертва домашнего насилия.
— Не сможете, — покачал я головой. — Уголовные дела по изнасилованиям возбуждаются только на основания заявлений потерпевшей или, если жертва малолетняя — на основании заявлений их законных представителей. Но это преступление, по которому нельзя прекратить дело по примирению сторон.
Вот тут вот тоже скверная штука. Сколько на моей памяти было случаев, когда девушка, обиженная на своего мальчика, писала заявление — мол, изнасиловал. И тут начинается крутиться машина… А мальчик признавал, что они и на самом деле вступали в половую связь, но по согласию. И садился. А девочка потом бегала и кричала — мол, я же его в тюрьму сажать не хотела, только попугать решила, но уже поздно. Закатали парня года на три, а то и на пять, а что потом?
Женщина сидела передо мной, наморщив носик, и трудный мыслительный процесс отражался на её лице. Было видно, что новые знания сильно пошатнули её намерение наказать мужа таким экстравагантным образом. Я решил ей помочь.
— Вы знаете, на зоне, куда его определят после суда, насильников очень не любят.
— Это как?
— Уж вот это я вам рассказывать не буду. И не просите даже. Может быть, у кого другого узнаете. А вот, когда зэки узнают, что он на своей бабе (при слове «баба» Надежда чуть поморщилась, но именно это слово здесь и требовалось) этот дурень себе сто семнадцатую заработал, ему ещё хуже будет.
Надежда взглянула на меня как-то по-новому.
— Вы меня отговариваете?
Конечно, отговариваю, дурёха ты этакая, подумал я. Но вслух так отвечать было нельзя. Плавали — знаем. Упоминание о том, что сотрудник милиции отговорил кого-нибудь от подачи заявления рассматривается прокуратурой чуть ли не как укрытие преступления от учёта со всеми вытекающими последствиями. Поэтому я ответил так:
— Я просто предлагаю вам хорошенько подумать.
Глава восьмая
Пик «Череповец»
С утра бегал по адресу, проверял — имеется ли криминальная составляющая черепно-мозговой травмы? Гражданин Моденов (нетрезвый, само собой) поступил в травмпункт в два часа ночи с рассечением головы. К счастью, не черепной коробки, а только кожи. И не на «скорой» доставлен, а товарищи привели. На ногах гражданин держался, сильного кровотечения не было, поэтому медсестра, вышедшая к пациенту, осмотрев страждущего, просто приложила салфетку и велела ему сидеть, и ждать. Он тут не один такой, доктор как раз осматривает другого несчастного, выпавшего из окна и сломавшего нос.
Группа сопровождающих с этим не согласилась — дескать, умирающему следует помогать без очереди, поэтому пришлось вызывать наряд и отправлять их в медицинский вытрезвитель, чтобы они не мешали прочим больным получать квалифицированную медицинскую помощь согласно очереди.
Госпитализировать Моденова не стали, не было надобности, просто наложили несколько швов и отправили домой. Врач, разумеется, интересовался — кто это его так? Но гражданин отмолчался. И медики записали в свои учёты: избит неизвестными. Лучше бы он сразу соврал, нам бы легче. А так, из травмпункта информация о травме пришла в отделение, а наше дело — проверить. А вдруг бедолагу ограбили, а то и просто избили неустановленные личности, которых мы срочно должны установить и отловить?
Должен был бежать инспектор уголовного розыска, но послали меня. Дескать — Моденов проживает на твоем участке, а уголовный розыск, в полном составе, занимается раскрытием квартирных краж. Ага, раскрывают они, как же.
Моденов, благоухающий перегаром и свежей зеленкой, встретил меня неласково и сумрачно, как и положено человеку, который еще не успел опохмелиться из-за пресловутых одиннадцати часов, а пока еще только девять. Но сказал, что травму получил сам, неосторожно наткнувшись макушкой на грабли в сарайке. По морде видно, что по башке его долбанул кто-то из собутыльников, но допрашивать человека с пристрастием я не стал. Если он настаивает на собственной версии получения травмы — его право, а нам работы меньше. А тут еще и супруга высунула из-за плеча мужа опухшую физиономию (видимо, вместе и пили), сообщила, что муж сам споткнулся и упал при выходе на улицу, ей-ей, сама видела.
Решив, что лучше придерживаться версии потерпевшего (вернее — пострадавшего, потому что никакой он не потерпевший), я, как порядочный участковый провел-таки небольшую профилактическую работу, посоветовав гражданину заходить в сарай осторожнее, лучше — при свете, в строительной каске, а на грабли не наступать (интересно, где у него грабли и та сарайка?), заполнил объяснение, дал на подпись и поскакал на опорник, где меня ждали более «увлекательные» дела.
Бумажные, чтобы им пусто было!
Но предварительно всё равно пришлось заскочить в дежурку, чтобы сдать объяснение, без которого травма Моденова продолжала считаться не обслуженной.
На опорном я, словно муравей, трудился в кабинетике, а Александр Яковлевич, опять-таки пришедший ни свет, ни заря, изучал прессу. Именно так, потому что он не пропускает ни редакционных передовиц, ни коротеньких заметок. Заметки-то еще ладно, но кто читает передовицы? Нет, сам иной раз читал, особенно, если приходилось выступать на партийных собраниях. А что тут такого? Берешь передовую статью из «Правды», выписываешь несколько самых ударных строчек, а потом начинаешь свое сообщение именно с них. А в конце добавишь только, что в соответствии с вышесказанным, и мы все углубим, уширим, поднимем и снизим и вообще сделаем так, что преступный элемент сократит свою антисоциальную деятельность. Тут главное не зарываться, и не обещать искоренить преступность, потому что до сих пор это еще никому не удавалось. Иной раз, все выступление сводилось именно к пересказываю. Но выступать на партийных собраниях мне довелось раза три, а может четыре за все пятнадцать лет моего партийного стажа, соответственно, и передовые статьи я читал не чаще. Так что, до Котикова мне еще расти и расти.
Знаю, что как все прочтет, начнет и меня просвещать. Наверно, Александр Яковлевич, в свое время ошибся при выборе вуза. Надо ему было не в институт имени Лесгафта поступать, а пойти на политработника. В крайнем случае — на истфак, что в наше время одно и тоже. Но замполит бы из Котикова получился такой, каким показывают их в фильмах и описывают в книгах — правильный, честный, а самое главное — очень надежный. Впрочем, как мне говорили фронтовики, подавляющее большинство комиссаров-политруков-замполитов, именно такими и были. Были, конечно, и трусы, встречались и шкурники, но очень редко. А уже в более поздней моей жизни популярной стала издевательская загадка: чем замполит отличается от командира? Командир говорит: делай, как я, а замполит — делай, как я сказал. Порой в самую точку.
Ну вот, так и есть. Председатель вошел ко мне с пачкой газет. Усевшись на стул для посетителей, уставился на меня с немым укором. Я же, оторвав взор от бумаг — второй раз переписываю список потенциальных элтэпэшников — неразборчиво, видите ли в прошлый раз составил, и Рита, дознаватель и наша палочка-выручалочка, если надо что-нибудь напечатать, не хочет брать, а отдать нужно до обеда! Ведь знаю, что фамилию принято писать печатными буквами во избежание недоразумений, а поди ж ты, поленился и попал Рите на зубок, как лопух. Глядя на Котикова, нетерпеливо кивнул — мол, чего там? Хотя, не такой уж и большой у меня список, я его переписал уже, но изобразить занятость — первое дело.
— Алексей Николаевич, — назидательно сказал Котиков, — понимаю, что ты человек работящий, но помимо работы нужно еще и событиями в мире интересоваться.
Эх, старшие товарищи. Мало вам, что беспокоитесь о моей личной жизни, так вам еще и мой политический кругозор не дает покоя. Но Котикова я очень люблю и искренне уважаю.
— А что там в мире-то произошло? — вяло поинтересовался я. А что там могло произойти? Гондурас объявил войну Соединенным штатам? Или Куба решила убрать советские базы с острова?
Мы уже и так две недели обсуждали с моим председателем мировые новости. А главными, само-собой, были события летней Олимпиады в Монреале, где Советский Союз взял сорок девять наград высшей пробы! Эх, чтобы мой Котиков сказал, если бы узнал о нынешней ситуации в олимпийском движении? Впрочем, он бы все понял правильно. Он, хотя и спортсмен, и очень ценит порядочность, к странам империализма симпатий не питает. А в то, что они способны подложить нам любую свинью, никогда не сомневался.
А для меня новостью стало, что из каждого утюга звучит песня «Вологда». Я почему-то думал, что она появилась позже, поближе к восьмидесятому году, а она уже есть[10]. Возможно, это случилось из-за того, что в моих воспоминаниях сохранился курьезный случай. Когда я в своей реальности учился в Высшей школе милиции, один из сокурсников, парень из Дагестана, услышав, что Череповец относится к Вологодской области, стал считать меня белорусом и был весьма удивлен, узнав, что Вологда находится на севере РСФСР, между Москвой и Ленинградом.