Евгений Шалашов – Смерть на обочине (страница 35)
Леночка смутилась. Я… Вообще-то, обрадовался, но отчего-то тоже смутился. А тетушка не смутилась, а возмутилась.
– Елена, что ты такое говоришь?!
Возмутилась Анастасия Николаевна, скорее, для приличия, потому что тон был совсем не строгий.
– Да, где там наш чай?.. – с этими словами тетушка вышла в соседнюю комнату, где горничная заваривала чай. Пока Анастасия Николаевна ходила, мы успели поцеловаться, а я шепнул кареглазке кое-что на ушко.
Из Ленкиной тетушки вышел бы идеальный педагог. Замечательный классный руководитель. Этакая «классная классная». Ведь вышла не случайно, но и вернулась вовремя, чтобы племянница и ее жених не слишком-то увлеклись.
Анастасия Николаевна зря волнуется. Я человек старых правил, дореволюционных, такой, что до свадьбы – ни-ни. (Черт его знает, как оно выйдет?)
Наставления горничной много времени не заняли. Убедившись, что племянница с женихом сидят на почтительном расстоянии друг от друга, не прижимаются, а уж тем более не целуются (хотя губы у барышни раскраснелись), тетушка вернулась к прерванной теме:
– Леночка, а почему бы твоей подруге не влюбиться в Ивана Александровича? Подумай сама – твой будущий жених недурен собой. Его родители богаты, отец занимает высокое положение. И сам Иван Александрович уже успел отличиться и даже заработать орден.
– Тетушка, когда я впервые увидела Ваню, то есть Ивана – то… В общем, я меньше всего думала – богат ли он, кто его родители, – возразила Леночка.
Тетушка пожала плечами и ответила, как положено отвечать умудренной жизненным опытом женщине:
– Девочка моя, у тебя так, у нее иначе. Но ведь и Таня могла влюбиться в Ивана просто так. Или совсем просто – Татьяна посмотрела на тебя, немного позавидовала и решила, что и она влюблена.
Горничная внесла поднос с чайником и посудой, и мы ненадолго умолкли.
В доме Десятовой существует интересная традиция чаепитий – женщинам здесь наливают чай в чашки, а мужчинам – в стаканы в серебряных подстаканниках.
Ухватив за ручку подстаканник, я невольно поностальгировал – припомнился перестук колес, проводницы, разносящие чай, а заодно пытающиеся втюхать пассажирам абсолютно ненужные сувениры, вроде брелоков, магнитиков, календариков, а еще и пресловутые подстаканники. Увы, в последние годы массивные подстаканники сменились на легкие, из какого-то современного сплава.
Напившись чая, тетушка посмотрела на Лену.
– Дорогая, ты не забыла, что Иван Александрович пришел не только для того, чтобы попить чаю, но и получить урок латинского языка?
Эх, лучше бы забыла! Мне эта латынь…
Мы перешли за стол, за которым кареглазая гимназистка готовилась к урокам.
– Может, оставим урок до лучших времен? – робко предложил я, а потом решил повторить эту же фразу по латыни: – Ad meliora tempora?
– Нет, уважаемый Иван Александрович, – лучезарно улыбнулась Леночка. – Сами же мне плату назначили – два рубля за урок, как мне сказали – очень щедрую, да еще и аванс выплатили. Будем трудиться. А для начала исправьте свою ошибку в этой фразе.
– Какую ошибку?
– Как вы произнесли слово время?
– Temporá…
– А как правильно?
И что не так? А, точно. В латинском языке ударение не ставится на последний слог!
Принимаясь учить меня латыни, Леночка совершенно преображалась, и я видел перед собой не любимую девушку (виноват, барышню), а строгую Елену Георгиевну. Определенно, это у них с теткой семейное.
– Иван, для начала займемся повторением, – начала урок Елена. – Сколько времен в латинском языке?
Робко, словно шестиклассник, не выучивший домашнее задание (а когда мне учить-то было?), принялся вспоминать:
– В латинском языке шесть времен. Настоящее – praesens, когда действие происходит в момент речи. Например: Аmbulo, что означает – я хожу. Имеется прошедшее несовершенное время – imperfectum, когда действие происходило в прошлом. Например: Аmbulabam, что означает – я шел пешком.
– Иван, Ваня, ты молодец, я очень рада, что у тебя начало получаться, но ты кое-что забыл, говоря о прошедшем несовершенном времени.
– Что я забыл?
– Забыл сказать, что действие происходило в прошлом, в течение определенного времени. Наш латинист всегда на это обращал внимание.
Определенно погорячился, предложив Лене стать моим репетитором. И как у нее терпения хватает заниматься с таким бестолковым учеником?
Часов в девять тетушка дала понять, что уроки пора заканчивать, а детям – то есть нам с Леночкой – пора спать.
Когда пришел домой, едва ли не на пороге столкнулся с Литтенбрантом. Петр Генрихович бросился меня обнимать. А у меня сразу же закрались нехорошие подозрения. Может, он и моя хозяйка это самое?..
– Иван Александрович, я самый счастливый человек на свете! – заявил аглицкий джентльмен из русской глубинки.
– Неужели Наталья Никифоровна согласилась стать вашей невестой? – спросил я, стараясь, чтобы голос прозвучал не очень грустно. Печально, конечно, но что поделать? Я этого ждал, хотя и надеялся, что удастся потянуть время. Не удалось. Может, все к лучшему? По крайней мере угрызения совести не станут мучить.
– Нет, мы решили, что обручаться не станем – не дети, чай, оба женаты были. Решили, что обвенчаемся перед Рождеством. А родственникам Наталья Никифоровна просто напишет, пригласит их на свадьбу.
– А перед Рождеством венчают? – недоверчиво протянул я, прикидывая, что раньше свадьбы справлялись по осени. Или это крестьяне играли свадьбы осенью?
– Обвенчают, – бодро махнул рукой Петр Генрихович. – Я сейчас домой еду, начну к свадьбе приготовления делать.
– А что там еще моя хозяйка собиралась – ваш дом смотреть, еще что-то?
– Сказала, что какой дом у мужа будет, такой и будет. Вместе потом станем все делать. И этот дом она потом продаст, как в Нелазском устроится.
– Не знаю, положено ли сейчас поздравлять, но искренне рад за вас, – пожал я руку коллеге.
Наверное, я и на самом деле был рад. И радость перемешивалась с некоторой неловкостью. Все равно, что общаешься с мужем своей любовницы, а он, бедолага, не подозревает о ее измене. У меня такое в жизни было один раз (до встречи с Ленкой), с тех пор зарекся иметь дело с женщинами, с чьими мужьями знаком.
Я собрался войти в дом, но Петр Генрихович остановил.
– Иван Александрович, у меня к вам просьба, – смущенно сказал он. – Вы мне не одолжите денег? Рублей сто, можно сто пятьдесят, а лучше двести. Свадьба, сами понимаете, венчание, куча расходов, а у меня все деньги на школу ушли.
И что, этому голодранцу отдавать свою женщину? Все Натальино приданое, о котором она мне как-то хвалилась, на содержание семьи уйдет, а он свое жалованье в школу будет вкладывать? Образование должно государство финансировать, а не земства и не «строители». А хороших женщин следует отдавать в хорошие руки.
Впрочем, не в деньгах счастье. По крайней мере, мясом джентльмен обеспечит. Наловчится моя Наталья и зайцев щипать, и с уток шкуру снимать.
Вообще, деньги в долг давать не люблю, равно как и сам не беру. Есть люди, которые отдавать не спешат, а иной раз и вообще свои долги прощают. Не скажу, что часто и на много влетал, но есть приятель, замыливший три косаря, второй – «позабывший» вернуть две тысячи. Немного, конечно, но все равно неприятно. Дам Петру Генриховичу, а он возьмет, да и не отдаст. Скажу, что лишних денег у меня нет.
Но вместо этого спросил:
– Хватит вам двух сотен? У меня три есть, могу дать.
– Три – это много, – рассудительно сказал Литтенбрант. – Возьмешь больше, больше и отдавать придется. Две сотни я как-нибудь и отдам, а три посложнее будет. Если на слово мне не верите, расписку вам напишу. Только отдам не сразу, а постепенно. В следующем году моя морока со школой закончится, с деньгами полегче будет. Стану вам по двадцать рублей в месяц возвращать.
Придется идти за деньгами. Обидно будет, если Петр Генрихович долг не вернет, но что поделать? Расписку брать не стану, переживу. Все-таки не каждый день любовниц замуж приходится выдавать.
Глава двадцатая
Приносить помощь людям
Наталья, придерживая одеяло на груди, приподнялась на локте и спросила:
– Ваня, а я дура?
– Почему сразу дура? – удивился я.
Моя любовница до сих пор меня стесняется. Ладно, что соглашается снимать ночную рубашку, но вначале сопротивлялась. В бане, правда, где мы с ней парились несколько раз, стеснение пропадало. Но там баня, и все мои поползновения пресекались на корню.
– Я не только дура, но и распутная женщина, – заявила хозяйка.
– Стоп, голубушка. Давай, прекращай самобичевание, толком скажи – ты дура либо распутная женщина? Определись.
В принципе, распутные женщины тоже бывают дурами, но не упомню, чтобы хоть признавались вслух.
– И то, и другое. Ведь не хотела так быстро за Литтенбранта замуж выходить, думала еще месяца три поволокитеть, а взяла и дала согласие. Дала, да в этот же вечер с тобой в постель улеглась. Так кто я после этого?
Подумаешь, дала. Ему слово дала, а мне… Мне просто дала. Только бы вслух такую пошлость не брякнуть.
– Наташа, ты просто красивая и молодая женщина, соскучившаяся по мужской ласке, – попытался успокоить я женщину. – Все-таки природу не обмануть. Прости за нехорошее сравнение – за семь лет желание накопилось, а теперь оно все вылезло. Если бы ты семь лет вела э-э… супружеский образ жизни, ничего бы не было. Чисто формально ты никого не предала, не изменила. Клятвы верности не давала.