Евгений Шалашов – Призраки Черного леса (страница 46)

— Осмотрительнее? — хмыкнула цыганка.

Застегнув все крючки, запахнув юбку, присела на корточки. Лицо вдруг стало строже. Неожиданно цыганка ударила кулаком о землю и длинно выругалась.

— Ты чего? — испугался я.

— Только сейчас поняла — не я сама тебя захотела, а вроде как заставило что… Ну, дура я, а не лекарка. Как же не разглядела — вокруг страстоцвет растет. Не думала, что он вымахать может.

Уткнувшись лбом в землю, Папуша глухо и прерывисто зарыдала, словно залаяла. От этих рыданий мне стало не по себе. Опустившись на колени рядом с девушкой, осторожно погладил ее по спине, но цыганка со злобой откинула мою руку и что-то снова пробормотала.

— Хватит! — прикрикнул я. — Ревешь, как старая баба!

Папуша не унималась. Тогда пришлось решиться на радикальное средство — вылить на голову девушки остатки воды. Подействовало! Цыганка перестала рыдать и начала приводить себя в порядок.

— Как же это так? — недоумевала девушка. Посмотрев на меня, спросила: — Вот скажи, гаджо, ты же меня хотел?

— Хотел, — честно признался я и добавил: — Очень тебя хотел.

— А почему первый не пришел?

— Испугался, что ты откажешь, — признался я. — Зачем тебе старый козел?

— У мужчин возраста не бывает, — махнула рукой цыганка. — Это мы, женщины, сегодня юны, а завтра старухи. Но тебя бы я и на самом деле не захотела. Но почему же ты смог удержаться, а я нет?

— Как это — смог удержаться? — не понял я.

— Так ведь не ты же ко мне пришел, а я. Значит…

— Какая разница, кто к кому пришел? — перебил я девушку. — Может, у тебя мужчины давно не было, вот и все.

— У меня до тебя один лишь мужчина был, — призналась Папуша. — Пять лет прошло. Любила я его, сильно любила. Да что там, я и сейчас люблю.

— Подожди-ка, а тот мужчина, он не Александр Йорген?

— Он самый, — потупив глаза, сказала цыганка.

— А знаешь, он тебя тоже любил. Куколкой звал, — улыбнулся я.

— Меня так и зовут. Папуша — это Куколка по-цыгански. Любили мы с ним друг друга, сбежать хотели. Но когда отец Александра попал в плен, надо было его выручать — куда там бежать? Ну, а дальше сам знаешь.

— А не ты ли Зарко уговорила сюда ехать? — поинтересовался я.

— Поначалу, когда дед от солдат убегал, — сам так решил, мне не сказал. Ну, а потом, когда лошадей пригнал, к Кур дуле съездил, а обратно с котом приехал — все мне и рассказал.

— Ты его заставила в Шварцвальд вернуться?

— Я и заставила, — кивнула Папуша. — Он поупирался немножко, да куда ж он денется?

— Стало быть, не гнева брауни он испугался, а внучку переспорить не смог, — заключил я, усмехнувшись, что цыган меня опять обманул.

— Что ему брауни? У нас своих домов нет, домовых не боимся, — подтвердила мои выводы Папуша.

— Эх, старый врун! — вздохнул я.

— Такой есть. Никогда не знаешь, когда правду говорит, когда врет.

— Он только в одном не врет — тебя любит.

— Любит, — согласилась Папуша. — Так ведь и я его люблю, дурака старого. Кому он еще нужен, кроме меня?

Кому еще может понадобиться старый лгун, за голову которого объявлена награда, я тоже не знал. Мне точно не нужен.

— Как мы со всем с этим жить-то будем? — вдруг сказала Папуша, вспомнив о бурной ночи. — Я же своему любимому изменила…

Мне начали надоедать чужие угрызения совести, потому что грызла собственная совесть.

— Давай-ка мы с тобой так решим, — предложил я. — Сегодня у нас тобой ничего не было, а если и было — не мы в этом виноваты, а лес. Сама сказала — вокруг этот растет, как его?

— Страстоцвет, — глухо сказала Папуша. — Это цветок такой. Если понюхать — у мужчин и у женщин желание появляется. Но он маленький должен быть, а тут…

— А тут вымахал… Видишь, какая пакость случилась. С другой стороны, — задумался я, — может, оно и к лучшему? Представь себе — легли бы мы спать, спим, а эта тварюга вылезла из ручья и сюда приползла.

При воспоминаниях о жабе Папушу передернуло.

— Чего мы деду-то скажем, когда он дохлую жабу увидит?

— А то и скажем — ты ночью купаться пошла, жаба напала, а я спасать прибежал, — пожал я плечами. — Так ведь оно и было. Вроде мы ему не соврем, просто всей правды не скажем.

— Ты только не говори деду, что голой меня видел, — попросила Папуша. — Не стоит его расстраивать. Он меня до сих пор девственницей считает.

— Не буду, — клятвенно заверил я. — Ты же могла к ручью одетой пойти? Могла. В воду зашла, а тут на тебя и напали. А теперь иди-ка ты спать.

Ночь сошла на нет, а солнечный диск вылез в зазор между деревьями, прогоняя ночные страхи и страсти. Я зевнул, обдумывая — стоит ли спать, если спать осталось совсем немного? Решив, что просто минуточку полежу с закрытыми глазами, заснул.

Что мне снилось, точно уже и не помню, но во сне меня преследовал чей-то взгляд, похожий на взгляд хозяина каравана, — тяжелый, пронизывающий. Не скажу, что испугался, но было неприятно. Так неприятно, что я проснулся и… решил, что наяву вижу продолжение сна: прямо перед собой увидел два огромных глаза, чудовищных из-за своей неправильности — желтые, с вертикальным зрачком. До меня не сразу дошло, что эти глаза принадлежат змее, забравшейся мне на грудь и приблизившейся к лицу, отчего они и выглядели огромными.

У меня никогда не возникало проблем со змеями, потому что соблюдал одно неписаное правило — не трогай, и она тебя тоже не тронет. Почему змея забралась мне на грудь? Может, хотела укусить, а может, погреться? Но в любом случае мне было страшно.

А змея уже открыла пасть, демонстрируя раздвоенный язык. Где-то, задним умом я помнил, что языка бояться не нужно, он безвреден. Опасно то, что таится справа и слева, сверху и снизу, — заостренные ядовитые зубы.

Я понимал, что не успеваю поднять руки, схватить ползучую гадину, а помощи ждать неоткуда. Судя по храпам — дед и внучка спят. А хоть бы не спали, они бы тоже не успели ничего сделать. От безысходности я начал тихонечко разговаривать со змеей:

— Так нечестно! За всю свою жизнь ни одного змееныша не обидел, ни одного вашего яйца не раздавил.

Я нес какую-то ахинею, которую не решусь повторить. Кажется, рассказал змее о непутевой жизни и о том, что впервые за двадцать лет странствий и приключений обрел настоящий дом, что меня полюбила самая лучшая девушка в мире, а то, что я ей сегодня всю ночь изменял, так это от большой дури. И что изменял я с красивой девушкой, которую обязательно выдам замуж.

Но гадине были без надобности мои причитания. Кажется, приготовилась к прыжку… А дальше я даже не успел понять, что случилось. Черно-белый вихрь пролетел мимо меня, сметая с груди змею. Фырканье, утробное урчание — и наш Шоршик уже стоит над еще извивающейся, но уже мертвой змеей.

— Спасибо, дружище! — поблагодарил я кота, но тот уже отошел в сторону и принялся яростно чистить шкурку.

Я перевел дух. Штаны остались сухими, но, право слово, если бы я обмочился с перепугу, не постыдился бы этого, а тому, кто стал бы смеяться, предложил бы провести десяток минут с ядовитой змеей на груди.

— Интересная у тебя жизнь! — донесся до меня голос цыганки. — Скажи спасибо, что дед спит, а иначе — удавила бы.

— Ты не спишь? — приподнялся я.

— Проснулась, — приподнялась и цыганка. Широко зевнув, сказала: — Слышу, разговариваешь с кем-то, голову подняла — а у тебя на груди рана сидит. Я обмерла вся!

— Рана? — переспросил я. — Какая рана?

— Рана — это змея, которой ты про жизнь рассказывал. Их еще песчаными эфами называют, — просветила меня Папуша.

Ни про песчаную эфу, ни про какую-то рану я слыхом не слыхал. Знал, что где-то на Черном континенте водятся мамбы, а так, кроме гадюк да кобр, других змей не знал.

— Ядовитая? Хуже гадюки? — озабоченно поинтересовался я.

— Раз в десять хуже, — сообщила лекарка. — Если гадюка укусит — выживешь, а если эфа, то вряд ли. Странно, что в здешних краях эфы водятся. Они лишь в горячих песках живут.

— Странно… — буркнул я, поднимаясь. Вооружившись палкой, выкинул змею подальше. — Никогда не слышал, чтобы коты на змей охотились. Шоршик, ты и на самом деле кот? — поинтересовался я.

Котик даже не повернул голову.

Жаба с собаку — тоже странно. Цветок-страстоцвет вымахал с дерево. Может, какой-нибудь дурак террариум строит, а к нему разных гадов возят? А тут взяли, да не довезли. Месяца два назад иную версию я даже бы и не рассматривал. Теперь же, после всех странностей, увиденных мною хоть в собственной усадьбе, хоть в Шварцвальде, я перестал удивляться. Ну, или почти перестал, потому что был уверен — увижу еще что-то такое, чему буду несказанно изумлен.

Зарко тонко чувствует, когда пора просыпаться. Конечно же третий спутник принялся продирать глаза, когда на костре уже подходил кулеш, сваренный нами сообща, — я принес воды, по дороге запинав останки жабы подальше в кусты, а все остальное сделала Папуша.

Выспавшийся конокрад уплетал за обе щеки, а мы с Папушей орудовали ложками вяловато. Все-таки сказывалась бессонная ночь. Кажется, старый цыган это заметил.

— Чего это ты ешь плохо? — подозрительно спросил дед у внучки и разразился длинной тирадой на родном языке.