Евгений Шалашов – Призраки Черного леса (страница 26)
— Призрак моего батюшки? А почему он пришел к вам, а не ко мне? Все-таки я его дочь, а вы всего лишь новый хозяин.
«Ты еще скажи, что призраку рыцаря невместно приходить к неблагородному зятю», — мысленно усмехнулся я.
— В конце концов, именно я потомок рыцарского рода, а он почему-то решил прийти к капитану наемников…
— Полковнику, — зачем-то поправил я девушку, улыбнувшись ей через силу. По правде говоря, захотелось (в который раз!) дать фрейлейн хорошую оплеуху — так она меня достала со своими сословными претензиями.
Мы вернулись в усадьбу. Кэйтрин, судя по всему, ушла лить слезы, а мы остались вдвоем с Томасом.
— Томас, а теперь расскажи правду, — попросил я. — Про лошадиные кости, которые Курдула не узнала, про то, что старый слуга останки не осмотрел, — это ты девчонке оставь, она поверит.
— Так, господин Артаке, нам как лучше хотелось, — вздохнул Томас. — Купцы останки самого хозяина привезли да штаны господина Александра. Курдула эти штаны шила. Ну, не хоронить же одни штаны? Мы с Курдулой туда немного костей и сыпанули.
— А что купцы рассказали?
— Так ничего толком не рассказали. Сказали лишь, что господ Йоргенов они в Силинге взяли — у них, мол, лошадей не было, попросились в обоз. Купцы-то знали, что у рыцаря Йохана ничего не осталось — ни дома, ни земли, платить им нечем, но как не взять? Люди уважаемые, кто его знает, как все обернется? Может, рассчитаются потом, а нет, так все равно расходов немного и пара мечей лишними не будут. А ночью, на последней стоянке — до нас это миль десять будет, — господин Александр проснулся и в лес ушел. Ну, поначалу никто не встревожился — мало ли, может, по нужде? Час нет, другой нет, рыцарь Йохан пошел сына искать. Купцы сказали — мол, шум слышали, волчий вой, крики, но страшно им стало. Ночью в лесу искать — себе дороже. Утром пошли, только и нашли что рыцаря, всего обглоданного, да штаны. Место, где рыцарь лежал, все вытоптано, словно кто-то сражался. Собрали, что могли, привезли. Спасибо, что на месте не закопали.
— Уже что-то проясняется, — сказал я, хотя на самом-то деле ничего не прояснилось. Посмотрев на Томаса, спросил: — А штаны точно с того места?
— Христом Богом клянусь! — перекрестился старик. — Если бы не штаны, так разве мы стали бы господина Александра мертвым считать? Купцы и другую одежду молодого Йоргена привезли: камзол, башмаки, еще что-то — уже и не помню. То, что в обозе осталось, — уточнил Томас. — Про оружие ничего не сказали, да мы и не спрашивали, не до того было. Купцы сказали, что эти штаны они неподалеку от тела рыцаря нашли. Мы с Курдулой и решили, что лучше их в гроб положить, а остальную одежду продать.
— Продали? — понимающе кивнул я.
— А что с ней еще делать? Камзол хороший был, почти новый. Башмаки крепкие. Я за них два гроша выручил. — Ладно, ступай, — махнул я рукой.
— Вы только фрейлейн не говорите, — попросил Томас. — Не надо девочку расстраивать лишний раз.
— Не расскажу, — пообещал я. — Только расстраиваться ей все равно придется.
Эту полночь мы поджидали вчетвером. Я звал лишь Томаса — вдруг и поможет чем-нибудь внук ведуна, но Кэйтрин уперлась, словно ослица. Проще взять, чем переспорить.
Я бодрствовал за столом, Кэйтрин и Томас — на принесенной скамеечке. Четвертый участник — Шорш, свернулся клубочком на столе, под подсвечником. На кресло для посетителей никто не претендовал.
Я пытался читать вторую часть «Золотого слона», но, прочитав строчку, переводил взгляд на кресло, потом на кота. Обнаружив, что кресло пусто, а Шорш не подает признаков беспокойства, опять утыкался в книгу, к той же строчке. Так продолжалось до боя часов, объявивших полночь, но кресло осталось пустым.
— Спать идите!
Я вздрогнул — опять этот брауни! Сонные Томас и Кэйтрин смущенно заулыбались. Они, непривычные к бдениям, задремали. Шорш, как самый умный, продолжал спать.
— Не придет он, — сообщил брауни. — Вы бы еще всех пейзан сюда привели. Дело-то это для рыцарей, а не для девок со стариками. Ну-ка, дайте котика.
Брауни ловко ухватил сонного кота под брюшко, прижал к себе и куда-то исчез.
— Все время смотрю, но никак привыкнуть не могу, — хмыкнул я. — Ну ладно домовой, а куда кот-то делся?
— Так кот, господин Артаке, он сам вроде брауни, — глубокомысленно изрек Томас.
— Сволочь он, — буркнула Кэйтрин.
— Это точно, — согласился я, подавив зевок. — Мог бы сразу предупредить, а теперь жди до следующей ночи.
— Я не про брауни, про кота, — смутилась девушка.
— А кот-то здесь при чем? — удивился я.
— Так он, зараза, фрейлейн и старуху мою исцарапал, пока они его мыли да блох вычесывали, — хохотнул Томас. — И мне перепало.
— Эх вы, вояки, — вздохнул я. — Втроем на беззащитного котика…
— Ага, беззащитный… — вспылила Кэйтрин. — Мы к нему со всей душой, а он…
— А он царапался, будто его холостить собрались! — заржал старик.
— Томас! — воззрилась на него фрейлейн, и конюх умолк, пряча ухмылку.
Томас убрел, а мы с невестой, не пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по спальням.
Не знаю, сколько я спал, но проснулся от душераздирающего крика. Опомнился, когда выломал дверь в комнату Кэйтрин.
— Господин Артаке?!
М-да, хорош. В одном белье, да еще с мечом.
— Простите, фрейлейн, — вздохнул я. — Понимаю, что нарушил обещание, но вы так громко кричали. Что-то приснилось?
— Вы обещали, что не войдете в спальню супруги, — с легким презрением усмехнулась фрейлейн. — Но не обещали, что не вломитесь в спальню невесты. Что ж, этого следовало ожидать.
— Простите еще раз, — сухо ответил я, выходя из комнаты.
Дав себе страшную клятву, что в спальню Кэйтрин я не зайду, даже если доподлинно буду знать, что ее там убивают, попытался заснуть. Но тут… Дверь скрипнула, тихонько отворилась, и в комнату просочилась тоненькая фигура в белом. Призрак? Привидение? Ну как же вы мне надоели!
— Господин Артаке, — сказало привидение голосом Кэйтрин. — Простите меня, пожалуйста… Я просто глупая дура. Мне страшно…
Надо бы было накричать, указать девице на дверь, но мне, не спавшему уже вторую ночь, было не до воспитательной работы. Я отодвинулся, откинул одеяло и буркнул:
— Забирайтесь.
Шлепая босыми ногами по полу, девушка забралась в постель, натянула одеяло и затихла. Но была она такая замерзшая, что я не выдержал, обнял, подгреб поближе к себе и… заснул.
Я проснулся от того, что затекла рука. Хотел поменять позу и обомлел. Кэйтрин так и лежала, спиной ко мне, а моя рука покоилась между ее маленькими грудями. Начал потихонечку убирать руку, но фрейлейн вцепилась в нее, как кошка в мышку. Потихоньку повернул девушку к себе, обнял. Кэйтрин, прижимаясь к моей груди, всхлипнула:
— Простите меня, господин Артаке. Я, наверное, развратная женщина?
Вместо ответа, я погладил ее по голове и поинтересовался:
— Приснилось что-то?
— Не помню, — приподнялась на локте Кэйтрин. — Помню только, что было очень страшно. Захотелось кричать.
— Вы и кричали, — вздохнул я, улыбнувшись потолку.
— Вот-вот… А проснулась оттого, что вы выломали дверь. От страха наговорила глупостей. А потом испугалась еще больше и побежала. Простите, я сейчас же уйду…
Кэйтрин начала вылезать из постели, но, когда я попытался, вернее, сделал вид, что пытаюсь ее удержать, она тоже сделала вид, что подчиняется грубой силе.
— Лежите, милая фрейлейн. Какой смысл убегать, если вы спали рядом со мной всю ночь?
— Мне было так хорошо, так спокойно. Я мечтала всю свою жизнь, чтобы меня просто прижали к груди. И мне больше ничего не надо…
— В вашей семье было не принято ласкать детей?
— Матушка говорила, что жизнь — это жестокая штука и надо быть к этому готовым.
В нашей семье тоже было не принято баловать детей. Я не помню, чтобы в детстве моя мать хотя бы раз поцеловала меня. А про отца даже и подумать бы не смог.
— Расскажите о себе, — попросил я, поглаживая фрейлейн по голове.
— Мой отец был строгим, да и мать нас не баловала. Хотя разве это строгость? Родители никогда не повышали голос, ни я, ни мой брат ни разу не получали розог. Мы жили просто. Я носила простые льняные одежды. Первое шелковое платье мне сшили в шестнадцать лет. И ели как крестьяне — каша, хлеб, вареная репа. Иногда мясо. Рыбу у нас ловят редко. Раз в год, на Рождество, привозят живых карпов. В этот день матушка сама готовила рыбу, а Курдула и Томас отдыхали. У вас в семье был обычай готовить на Рождество карпа?
Я не мог вспомнить — был в нашей семье такой обычай или нет. Даже если и был, все равно не вспомню. На рождественские обеды семья получала приглашение ко двору.
— На Рождество к столу всегда подавали жареного карпа, — прикрыла глаза Кэйтрин. — Когда съешь, а нужно съесть все, следовало взять одну чешуйку и хранить ее целый год, до нового Рождества, потому что она приносит счастье. Помню, я потеряла свою чешуйку, и мы с братом искали ее по всему дому. Я плакала, не могла найти. И тут пришла матушка и дала мне чешуйку. Сказала — мол, отыскалась на лестнице. Я была счастлива. А теперь я думаю, это была ее чешуйка… По воскресеньям к столу полагалось по два яйца. Я как-то спросила: а почему яйца мы едим лишь по воскресным дням? Матушка засмеялась, а отец ответил: «А как бы иначе мы знали, что сегодня воскресенье?»
По большим праздникам на стол выставлялись засахаренные яблоки и груши, черный хлеб, обжаренный и намазанный медом! Это было самое вкусное лакомство в мире! Мы не были бедны. Отец никогда не жалел денег на покупку книг и на учителей для меня и для брата. Девочкам не принято давать образование, но у меня были лучшие учителя в герцогстве! Меня учили танцам, музыке, но еще я изучала историю, географию, иностранные языки. В нашей усадьбе как-то жил сам мэтр Люгерсдорф — профессор алхимии Подгребского университета! У нас с братом разница в возрасте четыре года. Целых четыре! Но мы были очень дружны, я таскалась за ним, как собачонка. Александр играл с друзьями в рыцарей, а я была у них и оруженосцем, и прекрасной принцессой. Знаете, в детстве уродливые девочки не сразу понимают, что они некрасивые. А я считала себя прекрасной! Сколько копий они сломали ради меня! Однажды брат едва не выколол глаз сыну барона Тальбергу. Сколько шума было! Потом мальчишки подросли и не захотели играть со мной в прекрасную принцессу, сказали, что таких уродливых принцесс не бывает. Александр даже подрался с кем-то. Мы перестали играть с соседями и играли вдвоем. Брат делал мне лук и стрелы, я была оруженосцем, погибающим ради своего господина! Меня чуть было не посвятили в рыцари! — похвасталась Кэйтрин. — Александр сделал деревянный меч, но, когда я стала на одно колено, он пожалел меня бить по плечу. Я возмутилась, он попросил меня встать и ударил мечом по попе! Ох, как я ревела! Не от боли, а от того, что меня не сделали настоящим рыцарем.