Евгений Шалашов – Парламент Её Величества (страница 5)

– Ты, вот что, Алексей Григорьевич… Возьми эту бумаженцию, да в огонь кинь, пока никто не видел. А не то – не то, что люди, воро́ны захохочут. Ну а мы, будем считать, что ничего не видели и не слышали. Верно, господа? – Все дружно склонили парики, а губернатор добавил: – И Ваньке, то есть, Ивану Алексеевичу накажи, чтобы язык за зубами держал. Индо, случись чего, за такое дело можно и головы лишиться…

– И что теперь? – спросил Алексей Григорьевич.

– Думать надо, – хмуро отозвался канцлер, подавляя зевок.

Ночь перетекла в черно-белое утро. Во дворце уже шла обычная кутерьма, связанная с похоронами. Благо, за последние пять лет, это были третьи. И хотя Петр Великий умер в Санкт-Петербурге, а государыня Екатерина – в Царском селе, придворные и прислуга были все те же самые и каждый, от камергеров с камер-юнкерами, до кухонных мужиков с дворовыми девками, прекрасно знали, что надобно делать: кому ехать рубать еловый лапник, кому занавешивать зеркала, кому закупать провизию в таком количестве, чтобы хватило на поминки, а кому следить за прибывшими для прощания с телом. Конечно, во дворец имели доступ только самые знатные персоны, но после их визитов недоставало каких-то мелочей. Вона, после похорон Петра Великого пропали голландские расписные тарелки, а после Екатерины – дорогие серебряные вилки, выписанные за огромные деньги из Испании.

Но мимо дверей, за которыми заседали «верховники», слуги проходили на цыпочках.

Господа члены Верховного тайного совета так и сидели в особой зале, рассуждая, кому же теперь править? От усталости канцлер Головкин заснул, уронив голову на стол, а сибирский губернатор дремал, пытаясь делать вид, что не спит. От нехватки сна всем страшно хотелось есть. Алексей Григорьевич, на правах неофициального хозяина дворца и, без пяти минут государева тестя (хоть и бывшего, понятное дело), сходил на кухню. Зареванные кухарки (этим-то дурам, чего реветь?), понятное дело, завтрак сготовить не спроворили.

Алексей Григорьевич распорядился, чтобы в особую комнату отнесли хотя бы соленых огурцов, ветчины, да сыра со вчерашним хлебом и большой котелок с водой. Кофий можно сварить и прямо в камине! Ах ты, господи! А кофий-то чуть не забыл!

Сенатор суетился. Хотелось хоть как-то сгладить давешнюю неловкость. Обидно, конечно, что дочку в царицы не удалось пропихнуть, но и без Катьки чё-нить придумать можно.

Торопливость к добру не привела. Вытаскивая из шкапчика кулек с молотыми зернами, уронил его на пол и рассыпал. Горестно повздыхал, глядя на коричневую пыль (эко, рубля на два, не меньше!), рявкнул на подвернувшуюся кухарку, метнувшуюся с веником и, забрав остатки дорогого удовольствия, затрусил в залу для заседаний.

Когда подходил к дверям, вспомнил, что забыл взять посуду. Пришлось возвращаться на кухню, опять отдавать распоряжения. Подумав, велел отнести в залу пару бутылок водки. Ну, не мальвазию же с хересом пить за упокой государя?

Убедившись, что все нужное принесено, Алексей Григорьевич выгнал холопов и заложил дверь на тяжелый засов, чтобы главных людей России не потревожила какая-нить мелкая сошка.

Перекусив и слегка выпив, господа «верховники» повеселели. Даже канцлер, хлебнув кофия, взбодрился и продолжил разговор:

– Так что, господа, кого на царство-то будем звать? Или, как в старину, Земский собор созовем?

– Не как в старину получится, а как в Польше, – проворчал фельдмаршал Долгоруков. – Соберется шляхта – рвань да срань всякая, зачнет орать. Нет уж, самим надобно выбрать.

– Может, царицу Евдокию Федоровну – старицу Елену, на трон посадим? – предложил сибирский губернатор. – Как-никак, законная супруга Петра Лексеича, древнего рода, не чета бывшей портомойке. А, Гариил Иванович, как считаешь? А то, что иночество приняла, так ничего страшного. Клобук-то, не гвоздями к голове прибит. Да и в монашки ее упекли помимо воли. Архиереи, вроде Феофана нашего, враз докажут, что покойный император ради блуда законную жену в обитель посадил.

– Может, оно бы и неплохо, – пожал плечами канцлер. – Только, старица-то худа совсем. Еле-еле душа в теле. Захочет ли? А коли захочет, что толку? Год-два поправит, а помрет потом, опять царя иль царицу искать? Нет, надобно, что правитель надолго сел.

Все присутствующие закивали, а Головкин продолжал рассуждать:

– Кто там у нас следующий-то? По мужеской линии, идет у нас внук Петра Алексеевича, через дочерь его, Анну Петровну, Царствие ей Небесное. Как там его? Карл или Пётр?

– Полностью – Карл Петер Ульрих, герцог Гольштейн – Готторский[11], – сообщил Василь Лукич.

– Мать твою, Карл Петер Ульрих, да еще и Гольштейн какой-то там. Так просто и не выговоришь, а выговоришь, язык сломаешь, – чуть не сплюнул фельдмаршал Долгоруков.

– Так, Карла Петера недолго в Петра окрестить, – пожал плечами дипломат. – Будет у нас император Петр Третий. А по малолетству, регента ему толкового назначим.

– Сколько лет-то ему, Карлу Петеру? Не то два, не то – три? – задумчиво изрек Алексей Григорьевич. – Стало быть, пригласим его, а вместе с ним батюшка его пожалует, Карл Фридрих. А ведь пожалует. Тем паче, что он с нами в равном чине – член Верховного тайного совета. Крови-то он попортил тогда.

– Спасибо, Алексашке. Хоть сволочь изрядная, но хоть одно доброе дело сделал – немца выжил, – вставил фельдмаршал Долгоруков.

«Верховники» засопели. Не забыли еще, как после свадьбы любимой дщери Петровой – Анны с герцогом Карлом Фридрихом, приходившемуся племянником шведскому королю Карлу XII, оного Карлу выгнать не могли. Верно, метил свою супругу в наследницы[12]. И Катька-портомойка ему благоволила – сделала генералом и членом Верховного тайного совета. И только после смерти императрицы, Алексашка Меншиков, мечтавший оженить малолетнего государя на своей дочери, сумел-таки выгнать Карла Фридриха с молодой женой…

Князь Михаил Михайлович Голицын с тревогой посмотрел на старшего брата. Не огорчился бы, Дмитрий Михалыч… У него, у сердешного, были причины немецкого герцога недолюбливать. Семь лет назад, когда был еще жив император Петр Великий, попал князь Дмитрий в опалу. И так попал, что не домашним арестом, а ссылкой или эшафотом могло закончиться. Не хотелось идти, а пришлось. И пришлось потомку Великого князя Литовского Гедимина, Катьке-портомойке, шлюхе обозной, в ножки кланяться. Да так кланяться, что синяк потом со лба не сходил. А что делать? Лучше, на турка или шведа в атаку идти, в бою погибнуть, чем в ссылку ехать. А герцог, каналья этакая, – еще и не зять был, а Анькин жених, без стука к императрице вошел, да такую картину и увидел. Ну, увидел бы и увидел, с кем не бывает? Так нет же, потом, пока в России жил, смотрел на князя и, пакостно ухмылялся, да еще и болтал об этом, кому ни попадя. Будь это кто другой, согнули б его Голицыны в бараний рог, а тут…

Но герцог Шлезвинг-Голштинский не у одного Голицына в печенках сидел. Долгоруковы тоже от него натерпелись.

– Нет уж, господа, – твердо сказал сибирский губернатор. – Отродьев портомойки – младенца ли, с немцем-папашей, без папаши ли, или Лизку-распутницу, к престолу и близко подпускать нельзя. Так?

«Истинно так!», «Верно речешь!», «Не бывать выблядкам на русском престоле!» – заголосили Долгоруковы, а Голицыны, в знак согласия, только склонили парики.

Общее решение высказал канцлер:

– Пусть Карл Петер Ульрих в немецких землях сидит, а Лизка – Елизавета Петровна, – поправился Головкин, – пребывает в прежнем состоянии. Пущай, на охоту ездит, по ассамблеям с кавалерами скачет.

– С кавалерами скачет! Это они на ней скачут! Справная кобыленка, круглая… – сочно заржал фельдмаршал Долгоруков.

Долгорукова никто не поддержал. Не из уважения к дочери Петра Великого – было бы кого уважать! – а из-за серьезности собрания. Дела важные, государственные и, неча туда какую-то Лизку приплетать. Только, дипломат Василь Лукич, по привычке, обретенной в Версале, изящно приподнял правую бровь – мол, если и знаем, да не скажем!

Наступило неловкое молчание. Вельможи поджимали губы, кто-то начал покусывать локон парика. Наконец, со своего стула встал Дмитрий Михайлович Голицын.

– Что же, господа, – обвел он взглядом присутствующих, кивком усадил обратно вскочившего с места младшего брата, – коли династия от Петра Алексеевича пресеклась, то надобно подумать о другой линии. Хочу сказать, что хоть о мёртвых-то худо не говорят, а уж о государях, в Бозе опочивших – тем паче, но напомнить хочу, что всем был хорош Петр Алексеевич, токмо, поперли при нем изо всех щелей худородные. Алексашка Меншиков – мурло безродное, сын конюха светлейшим князем стал, генерала выслужил, орденов – ажн пять штук. Алешка Макаров – подьячий сын, тайным советником стал. Шафиров – еврей крещеный, президентом коммерц-коллегии. А сколько штаб и обер офицеров из подлого народа вышло?

О генерале Ягужинском князь говорить не стал из уважения к канцлеру Головкину. Присутствующие недоуменно переглянулись. О чем это Голицын-старший? Может, себя на царство собрался предложить? Дмитрий Михайлович, тем временем, продолжил:

– Ветвь Романовых, от Петра Алексеевича ведущая, пресеклась. А я о линии царя Ивана Алексеича хочу сказать. Он же, таким же царем законным был, аки Петр Алексеевич. Неужто забыли? А ведь государь Иоанн Алексеевич, по матери-то из Милославских будет. А уж они-то повыше сидели, чем Нарышкины худородные.