Евгений Шалашов – Особое задание (страница 11)

У книжника оказалось штук двадцать разрозненных томов «Полного собрания законов Российской империи» от 1832 года, десять переплетенных выпусков «Народное хозяйства России», исследования под изданием действительного члена Императорской Академии наук В.П. Безобразова, где давалась оценка различным промышленным областям России. В иное время хватанул бы, не глядя, теперь не стал. Были еще сочинения Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, «Рокамболь» и приключения Арсена Люпена. При этом, пять томов Салтыкова-Щедрина, переплетенные в кожу, букинист оценивал в два рубля, а дешевые книжонки в мягком переплете Понсона дю Террая по рублю каждый!

Впрочем, по спросу и предложение. Я уже собирался уйти, как вдруг узрел «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, первое издание в России. Не колеблясь заплатил три рубля, сунул покупку за пазуху.

Теперь бы прикупить чего-нибудь вкусненького. И Капку (тьфу ты, опять!), то есть Полинку порадовать, да и себя.

Будь я в кожаной куртке, шиш бы мне что-то продали. А парню в солдатской шинели удалось купить с полфунта чая, именуемого здесь «цыбиком» (цыбик, сколь помню, был больше, или я что-то путаю?), фунт сахара и даже два фунта пряников. Пряники сомнительной свежести, но, надеюсь, их испекли не до Октябрьской революции, а чуть позже. Еще удалось купить десять лезвий для станка. Я-таки обзавелся безопасной бритвой, а вот лезвия к ней отчего-то оказались страшенным дефицитом, и в Череповце продавались едва ли не по десятке за штуку. А здесь — десять лезвий за пятьдесят рублей, даром!

Конечно, чекисту, который «революцией мобилизован и призван», покупать товары и продукты на «черном рынке» не очень прилично, но что делать? Если я сейчас начну трясти мандатом, то торговцы просто разбегутся, а я останусь без лезвий и без вкусняшек. Двуличный я человек, наверное. И вообще, сейчас бы еще прикупил на рынке пластиковый пакет, не пожалев на него оставшихся денег. Здесь народ ходит по магазинам с корзинками, кошелками и мешками. Авоську еще не изобрели. Хорошо, что карманы солдатской шинели очень объемистые, но они теперь раздулись и выглядят некрасиво. Раньше, говорят, имелись специальные посыльные, «Красные шапки», доставлявшие пакеты с покупками за смешные деньги — пятьдесят копеек. Хотя, до революции это не такие и смешные деньги.

Надо еще что-нибудь прикупить посущественнее. Я уже положил глаз на краковскую колбасу, собираясь прикупить половину кольца (тетка назвала этот круг «коляской»), и уже полез за деньгами, как моя рука была остановлена.

— Вовк, ты что, ошалел?

Полина ухватила меня под руку и потащила от колбасы.

— Ты чё, не знаешь, из кого в Москве колбасу делают?

Мне так и вспомнился профессор Преображенский, говоривший своей секретарше, что «девушке нельзя тащить в рот такую дрянь!».

— А что, краковскую делают из мертвецов?

— Из собак ее делают! — уверенно заявила Полина. Остановившись возле какой-то тетки, повела носом: — Вот, тут свежими калачами пахнет. Давай лучше их купим, только у меня денег нет, все потратила.

За двадцать рублей тетка выдала нам четыре еще теплых калача, завернув их в старую газету.

Упихивая калачи под шинель, чтобы не остыли, я мысленно усмехнулся. Как меняется время. В детстве, помнится, мы складывали в авоську и бутылку с молоком, и буханку черного хлеба, без всякого пакета и, ничего!

В газету заворачивали и крупу, и конфеты без фантиков, в общаге она расстилалась на стол вместо скатерти, не говоря уже о том, куда ходили с газетой, а потом выяснилось, что это вредно, и что типографская краска очень опасна! И вот, я снова заворачиваю в лист бумаги, испачканный типографской краской, продукты. И ничего.

В руке у Полины тоже сверток из газеты. И глазенки блестят, мордаха счастливая. Много ли надо женщине...

— Калач будешь есть? — предложил я.

Полина кивнула, и уже скоро мы шли по Красной площади, наворачивая вкусные калачи. Прикончив один, я хотел вытащить второй, но девушка меня остановила:

— Пошли лучше чай пить. А чё, мы, калачи всухомятку есть станем?

— А куда? — спросил я, прикидывая, где здесь можно попить чаю, но ничего подходящего не вспомнил.

— Так в «Дом Советов» пойдем, ко мне. У меня в комнате примус есть и чайник. Правда, — взгрустнула девушка, — мы с Викторией всю заварку спили, и сахар слопали.

— Хм, — я многозначительно похлопал себя по карманам, — у меня тут как в Греции, все есть!

— Вовк, ты молодец! — обрадовалась Полина, пытаясь обнять меня, но едва не выронила сверток. На фразу она внимания не обратила.

В бывшем «Метрополе» с прежних времен осталась стойка, за которой висели ключи, и дремал человек в фуражке, встрепенувшийся при нашем появлении, но Полина махнула в воздухе бумажкой, пробормотав, что она делегатка, взяла ключ, а я даже не стал доставать удостоверение.

— Вот, смотри! — торжествующе сообщила девушка, пропуская меня внутрь. — Я тут как барыня живу!

Судя по всему, это был одноместный номер, не из лучших. Кровать с диваном, зеркало, стул и столик. Еще туалет с ванной, но вода текла только холодная. А еще присутствовал запах табака. Хм.

Пока я раздевался, осматривался, девушка уже успела поставить чайник на примус.

— Вовк, пока чайник кипятится, я обновку примерю, а ты посмотришь.

Полина зашла в ванную комнату, а когда вышла... В общем, я едва не сел. Девушка была в панталончиках с кружавчиками, чуть выше колен. А сверху — ничего.

— Ну как? — поинтересовалась девушка, а потом громко ойкнула, попыталась прикрыть руками грудь и скрыться в ванной.

Ага. Я что, железный, что ли?

— Вовк, ну не надо... Вовк, дурак, порвешь... Да подожди ты, сама сниму...

Спустя какое-то время, когда мы лежали, уставившись в потолок, Полина вздохнула:

— Ну и чего все про это болтают? Ничего особенного... и простыни испачкали, как кровь отстирывать будут? А, плевать.

Потом ее словно подбросило:

— Мы же про чайник забыли!

Чайник успел выкипеть, но, к счастью, днище не прогорело. Мы подождали, пока он остынет, опять налили воды и принялись ждать. Так и сидели голыми, как два дурака. Но потом я кое-что вспомнил.

— Полинка, а как у твоей соседки фамилия?

— Фамилия у нее Викторова. Я еще удивлялась — Виктория Викторова. Знаю, что девчонка из Петрограда. Но больше ничего сказать не могу. Даже не сказала кем работает, где. Все больше молчала, курила напропалую, как паровоз — у нас так парни не курят, вчера еле проветрила. Еще и бледненькая какая-то. Как гимназисточка! Я думала — может, беременная? А как пропала, так может врача пошла искать?

Я только пожал плечами, а потом принялся одеваться.

— Ты куда? — удивилась Полина. — А чай пить?

— Мне надо начальству позвонить. Видел, что на вахте телефон есть. Ты начинай хозяйничать, я скоро.

Выложив на столик покупки, пошел вниз. Попросив вахтера (или кто он там) отойти, а для убедительности потряс мандатом, позвонил сначала Артузову. Ну, а потом и Лосеву. Надо же сообщить старшему группы, где нахожусь и предупредить, что до утра не приду.

[1] Еще бы! «Дневник сатаны» будет написан годом позже, в 1919.

Глава 7. И пусть меня берут на службу!

Сколько в свое время пересмотрел фильмов про гражданскую войну, что усвоил: при задержании главного героя (красного!) конвоируют двое. Впереди офицер, а сзади солдат, направляющий штык в спину. Так, и никак иначе!

Меня вели не так. Справа унтер-офицер, слева нижний чин, с винтовкой, заброшенной на плечо. Если побегу, оружие несложно сдернуть и выстрелить мне в спину. Только какой смысл бежать? И куда? Справа, если миновать город, будет Северная Двина, а слева, там, где набережная, опять она! Если припустить по реке, можно удрать куда-нибудь к Белому морю, попросить политическое убежище у белых медведей. Может так статься, что и дадут, если медведи создали государство, но это вряд ли.

Шли минут десять, пока наконец не прибыли к какому-то зданию, похожему на длинный сарай, где над дверями красовалась надпись «Мобилизаціонный пунктъ». Не понял?! Меня что, в армию забирают?

В армию меня забирали один раз, в далекие восьмидесятые годы, когда прямо с экзамена нас вызвали в деканат. Секретарша: «Мальчики, возьмите повесточки, распишитесь!» Было это, как сейчас помню, двадцать восьмого июня, а явиться на призывной пункт следовало уже первого июля. На «отвальной» крутили песню «Машины времени» о вагонных спорах и тех двоих, что сошли под Таганрогом.

Двое суток в комнате, ночевка на панцирной кровати без матраса, поезд до Москвы, еще один поезд, высадивший нас именно под Таганрогом! Учебка, воинская часть, дембель. Осенью институт, секретарша: «Мальчики, быстренько напишите заявление, что вышли из академического отпуска!» А мы-то дураки и не знали, что почти на два года уходили в «академку».

Попасть в армию северного правительства мне никак не хотелось. Ладно бы в штаб, в адъютанты генерала Миллера по примеру героя культового фильма (сегодня все фильмы культовые, но этот стоит наособицу), а если засунут в маршевую роту, да отправят на передний край, оно мне надо? У Миллера, наверняка, в адъютантах кто-то из чинов покрупнее. Вон, даже у его заместителя Марушевского, в адъютантах ходит целый князь Гагарин, так что мне ничего не светит. И накроется медным тазом мое задание. Мне что, в дезертиры подаваться или в партизаны уйти? Дела... Но деваться-то все равно некуда, придется плыть по течению.