Евгений Шалашов – Ошибка комиссара (страница 47)

Припрятал дед клад, на всякий случай запомнил — где и что, и сколько шагов. А тут в село верховой прискакал — у соседей хреново, надо туда отряд вести. Вот и пришлось. И не до клада тут было. Дед головастым оказался. Подумал, что на память — надежда плохая. Лучше всего еще и карту смастерить, пока все помнит. А бумаги под рукой не было, так он на обороте иконы чертежик набросал.

А когда отряд воссоединился, они в какой-то деревушке на постой остановились. И дед с командиром в одной избе ночевали. Одну ночь всего, а потом их пути опять разошлись, как и почему — неизвестно. Только вот икона после этого пропала. Помозговал дед маленько и решил, что сам мог засунуть её в мешок Епанчина по ошибке, когда укладывал вещи, собираясь в дорогу. «Сидоры»-то одинаковые, а спешка почему-то была на тот момент нешутейная. Дед поначалу не расстроился. Место и так запомнил хорошо, а как будет ближайший удобный момент, сразу и вернётся. Да только не суждено было.

Мы сидели в перенакуренном кабинете местного опера, и его хозяин пару забегал с намерением прекратить нашу встречу, пора бы уже и честь знать. На выход, то есть. Я кивал головой и говорил: ещё десять минуточек. А «Роберт» делал страшное лицо: как, ему не дадут полностью выговорится? Я милостиво кивал ему головой — продолжай. И он торопливо продолжал:

— Деда направили в ВЧК служить, командировали в Среднюю Азию, там и отец родился, я же это и сам знал, да как-то в ум не брал. В Ленинград дед только в тридцать втором уже с семьей вернулся.А Епанчин сначала с чехами воевал, с Колчаком, потом где-то в Польше, а потом еще где-то. В тридцать четвертом они с Епанчиным встретились случайно. Тот уже в петлицах три шпалы носил, полком командовал. А когда былые дела вспоминали, Епанчин и рассказал, что нашел когда-то в вещмешке икону, да так ее с собой по всем фронтам и возил, хотя сам считался атеистом. Дед думал, что Левка эту икону давным-давно выбросил, а тут такое!

Собирался как-нибудь к Епанчину в гости зайти, но Кирова убили, а после этого все руководство НКВД по Ленинградской области арестовали. Ему повезло, что не расстреляли, а «четвертак» дали. Вначале лес валил, а потом золото добывал.

Рассказал мне это отец, а я ему вопрос: а где та схема, которую вы ночью рисовали? Ведь рисовали же? Он со словами, вот ведь заноза, достаёт из кармана смятый листок бумаги, показывает мне из своих рук — действительно, какая-то схемка — и рвёт на мелкие кусочки. Это, говорит, чтобы тебе всякая ерунда в голову не лезла. А то вознамеришься ещё клады искать.

Я у отца спрашиваю, а дед-то где? Уехал, говорит. Он, говорит, повидаться перед смертью заезжал. Уехал в свой Магадан.

С тех пор я на жизнь свою сквозь призму этой встречи смотреть начал. Вроде и не хочу так-то, а всё равно на это выходит. Иду с работы домой в наш «пенал», а сам думаю: там, наверное, и на кооператив[1] хватило бы. Получаю свои законные сто двадцать минус подоходный, минус бездетные[2] и опять про то, что там сокровища пропадают, мысли в голове крутятся. Познакомлюсь с девушкой, а в ресторан её сводить — уже проблема. Говорю, конечно, что я научный сотрудник, только упускаю, что младший. А мэнээсы у нас только для того, чтобы пробирки мыть да журналы заполнять. Ни уму, ни сердцу. И это за пять лет в институте. И перспективы никакой. А были бы деньги… Тут у меня фантазии, конечно, не хватало, но зато какое множество вариантов! И с девушками, и вообще…

И стал я этого Епанчина искать. В архивы писал, еще куда-то. Но тут облом. Узнал, что полковник Епанчин Лев пал смертью храбрых в боях под Новгородом, но у него осталась семья — жена Мария и дочь Аэлита. Вот, думаю, редкое имя у девки, отыщу, даже если замуж вышла. Стал дальше искать, но обнаружил, что Мария Епанчина умерла во время блокады, а дочь эвакуирована в Вологодскую область. А область большая!

Но тут, совершенно случайно, в нашей институтской библиотеке, а я в НИИ работаю, с библиотекаршей разговорился. И что-то мы об Алексее Толстом заговорили. А она вспомнила, что во время учебы у нее сокурсница была — Элька Епанчина, очень свое имя — Аэлита — не любила! И сокурсница как раз из Череповца!

Я это как знак судьбы расценил. Думаю, ведь всё сходится к тому, чтобы найти этот проклятый сундук. И этот шанс — именно для меня! А тут ещё мой отпуск подошёл.

Сказал родителям, что погощу у друга. Они его знали, как хорошего парня и беспокойства не проявили. А я на Московский вокзал — и в Череповец. Комнатенку около вокзала снял, за рубль в день, опять повезло, получается. Решил начать с центральной библиотеки, а там и искать не надо — прямо на стенде написано — заведующая фондами А. Л. Епанчина. Начал к тетке клинья подбивать — вроде бы, нравится она мне.

«Роберт» выдохся, и я, наконец, разрешил ему закурить.

— Скажи-ка мне, Алексей, — я, пожалуй, впервые назвал его настоящим именем, и он это оценил, — а к чему была вся эта эпопея с записками из газетных букв?

Тот усмехнулся.

— Ну как же! Библиотечная тётенька, синий чулок, жизнь, скорей всего, представляет по книгам. Вот и предложил ей то, чего должно в непрактичной душе отозваться в первую очередь. Напугается, а тут я — сильный, добрый и готовый помочь. Она уже и повелась на мои знаки внимания. Да-а… Но домой — ни в какую. Пришлось действовать по-другому. Так и узнал, что есть ещё одна Епанчина. Ну, а дальше вы знаете.

Мне стало жалко его добивать, но ведь обещал же по-честному.

— Этот схрон, кладом назвать его не могу, мы нашли исключительно благодаря тебе. Ты до конца был на шаг впереди. Только не гордись сильно, это не значит, что упреждал наши действия, а просто неосознанно вёл за собой. После кражи писем, например, которые и дали тебе знание о второй Епанчиной, стало совершенно понятно, где тебя искать. Хорошо, что успели вовремя и не позволили тебе наломать дров пострашнее. А ты мог бы, уж поверь мне.

Сидящий напротив меня парень сверкнул глазами. Похоже, он был со мной согласен.

— Мы восстановили схему на иконе, криминалистическая техника помогла, и расшифровали её. Нашлись люди, определившие место, ты бы мог и не найти. Остальное — дело техники, как говорится. Ты можешь мне не верить относительно содержимого сундука, но я тебе покажу ещё один документ.

Я протянул ему через стол бумагу, названную «Актом обнаружения предметов, могущих иметь историческую или иную краеведческую ценность». В ней было скрупулёзно перечислено всё: время, место, состав поисковой бригады, обнаруженные предметы, их количество. Всё это скреплено подписями и синей музейной печатью.

Задержанный внимательно прочитал документ и выжидающе посмотрел на меня. В глазах читалось примерно такое: а в тюрьму-то за что?

— Дура-а-к! — ответил я ему на невысказанный вопрос. — Ты ещё подумай вот над чем: мог твой дед не заглядывать в сундук, прежде, чем его закопать?

По заходившим на скулах желвакам и побелевшим костяшкам пальцев стало понятно — подумал. И кое-что понял.

[1] Кооперативная квартира

[2] Налог на холостяков, одиноких и малосемейных граждан. В обиходе называли «налог на яйца».

Эпилог

Недели через две мне позвонил следователь Добров:

— Ты слышь, старик, ты того, не серчай, добро? Я твоего «крестника» на подписку о невыезде отпускаю. Думаю, что и переквалификация не исключена, правда тут ещё помозговать надо. Так что имей в виду, добро?

Что я мог сказать? Кто едет, тот и правит. Сейчас всё в руках следователя. Только если уж даже наш героический Добров не рискует и далее держать горе-кладоискателя под стражей, значит у него к тому свои резоны имеются. Да и отъехала от меня уже эта история, скрылась за другими, более актуальными событиями. Спасибо, что и вообще посчитал нужным мне позвонить.

Время шло. На суде тётя Валя всплакнула и произнесла речь в защиту такого непутёвого преступника, который кроме множественных разочарований, ничего от своих поступков не поимел. Так что уж вы не судите его строго. Он сам себя и так наказал.

Адвокат хорошо прокрутился и представил кучу положительных характеристик и почётных грамот из школы и института — и учился хорошо, и металлолом с макулатурой собирал, и бабушек через дорогу переводил. В институте стенгазету выпускал. А самое главное — коллектив готов взять его на поруки. (Сначала-то его за многочисленные прогулы, связанные с поездками в Череповец, с работы шугнули, но потом снова приняли на ту же должность. Крепкие научные кадры всегда нужны, чтобы пробирки мыть.)

Даже прокурор не стал настаивать на изоляции подсудимого от общества, посчитав достаточной условную меру наказания с обязательным привлечением к труду на стройках народного хозяйства. Теперь Алексей Леонов носит звание «химик» вовсе не потому, что моет пробирки в химико-технологическом НИИ, а потому что так называют «условников», возводящих многочисленные промышленные объекты химии и металлургии в том же Череповце.

Тётя Валя пишет ему поздравительные открытки по праздникам, а к зиме даже связала шерстяные носки.

Про деда-комиссара не слышно ничего. Появился, заварил кашу — и пропал, как и не было.

Когда в спецкомендатуре отпускают сидельцев в город за хорошее поведение, Алексей Леонов поспешно отправляется в странное для этого контингента место — в центральную городскую библиотеку имени Верещагина, что на улице Бульварной. Это совсем рядом. Чем он там занимается, мне неведомо.