Евгений Шалашов – Ошибка комиссара (страница 41)
А «музейщик» в пятницу заявился, тоже ближе к вечеру. Только ни Аэлиты, ни участкового, ни, понятное дело, икон. Гость рассердился, про все приличия забыл, кричит, водишь меня за нос, старая! Знаю, что у тебя икона, и досталась она тебе от братца твоего, Льва Никодимовича, а к нему попала обманным путём, и её надо вернуть законному владельцу. А законный владелец будто бы он и есть. Вот оно как вышло, и никакие музеи тут не при чём, оказывается.
А «музейщик» совсем распоясался, связал её и давай по щекам хлестать. За ноги, говорит, подвешу, но всё равно скажешь, где икона. И вроде как слюна на губах кипит, и не в себе он. Страшно стало. А тут как раз вы с Аэлитой. В самое время!
Я тётушку внимательно слушал, не перебивая, хотя вопрос висел буквально на кончике языка — что же это за икона такая, из-за которой весь сыр-бор разгорелся. Но спрашивать не потребовалось. Валентина Никодимовна сама перешла к этому вопросу.
— Когда стало понятно, что музейщик-то и не музейщик вовсе, и что интерес к определённой иконе у него совсем не научный, вспомнилась мне одна история. До войны ещё дело было, да и задолго. Точнее вот только не помню. Мы тогда в Ленинграде жили, и я, и братец мой Лев Никодимович, только ему много по разным районам мотаться приходилось, даже личную жизнь устроить некогда, долго холостяковал он. Вот как-то был у меня в гостях, заскочил на маленько. только и успели чайку попить. А уходить собрался и протягивает мне свёрток, вроде книги размером. Ты, говорит, себе эту штуку оставь, а то не годится красному командиру икону-то при себе держать.
Тётушка вздохнула, уплыла куда-то мыслями на минутку. Я не подгонял.
— Развернула я свёрток, а там действительно икона. Лёва-то всю жизнь безбожником был, а тут такое… А он видит моё недоумение и говорит, что и сам бы давно выбросил, да один случай не позволяет. Ещё в гражданскую усмиряли они какой-то мятеж где-то в этих краях. Тяжело тогда пришлось, и бойцов много потеряли, да ещё и комиссар у него сбежал куда-то, людей бросил. Лёва уж думал, что и не выберется живым из той переделки. Но как-то странным образом всё вдруг устроилось. А когда он в спокойном месте «сидор» свой открыл, смотрит, а там поверх других вещей икона лежит. Вот эта — на мои руки показывает. И смущённо так говорит: ведь знал, что не могло быть у меня никаких икон в мешке. Откуда взялась — в толк не возьму. Вот и думаю, может это она меня от смерти уберегла?
Валентина Никодимовна опять замолчала. Теперь надолго.
— Вот с тех пор икона-то у меня и осталась. Уж не знаю, есть ли от неё какой прок. Но вот мы с Элей живы, хоть счастья-то большого и не видели. А Лёва, да и невестка моя сгинули в войну. Вот так-то.
Разбередил я старушкино сердце, оставить бы её в покое уже, но нужно дело делать.
— И где же эта икона?
— Так сейчас я! — засобиралась старушка. — Отойти-то можно ведь?
— Можно — можно, — успокоил я её.
Валентина Никодимовна ушла в сени, пошуршала там в кладовке и скоренько явилась с тёмной доской, на которой едва угадывался чей-то строгий лик, может быть и Николая Угодника, я в этих делах не сильно разбираюсь.
— Вот она. Я сразу после этого гостя и припрятала её на всякий случай.
Я взял икону в руки, повертел в разные стороны и пошёл в дом, к свету. Икона как икона, сделана из цельной доски, ничего к ней не приклеено ни сзади, ни спереди. Торцы доски все целы, пустот не имеется, я простучал, как умел. Никаких надписей, ни изначально относящихся к иконе, ни более поздних, от руки, что называется. Только на тыльной стороне какие-то невнятные, ни на что не похожие черточки. И что теперь, идти на поклон за комментариями к нашему «Роберту»? Я прислушался к своим ощущениям -= что-то не хочется. Сердобольная тётя Валя принесла мне старое увеличительное стекло со словами: мелкие буквы не вижу теперь, вот и пользуюсь. Не пригодится ли? Но и это приспособление к разгадке не привело.
Что ж, пойдём по среднему пути — не вашим, не нашим. Я вошёл в комнату, где Митрич караулил нашего злодея.
— Ну что, Митрич, как он тут?
— Смирный. Как и не супостат совсем, — ответствовал старик степенно.
— Тогда ему полагается премия, — сказал я непонятно и развязал «Роберту» руки.
Тот с удовольствием размял затекшие кисти, а я тем временем положил перед ним то, что он так долго и изобретательно искал. Осталось наблюдать и делать выводы.
«Роберт» посмотрел недоверчиво на меня, я молчал. Тогда он схватил икону, перевернул её и начал крутить её и так, и этак, пытаясь что-то рассмотреть на тыльной стороне. Наблюдать за ним было изнурительно — это как будто умирающий от жажды человек видит за стеклом струю воды и предпринимает всякие дурацкие телодвижения, чтобы её достать.
Ага, не надо быть психоаналитиком, чтобы понять — товарищ пытался рассмотреть нечто именно на обороте иконы. Что там могло быть? Какая-то надпись? Схема? Зашифрованное послание к потомкам? Если вспомнить, что в первой жизни он, лишившись разума, кричал про сокровища, здесь и действительно могла быть схема какого-то места, которая истёрлась со временем. Что ж, по крайней мере понятно теперь, в какой части иконы она размещалась.
— Кранты твоему кладу, Роберт, — произнёс я. — Всё давным-давно извлечено и передано в пользу государства, как тому и быть положено.
И едва увернулся от взбесившегося пленника. Даже вдвоём с Митричем мы не сразу совладали с ним. Откуда сила взялась? Пришлось опять разместить его на полу под лавкой, только вместо самовара на ней теперь разместился Митрич. Роберт изрыгал проклятия в адрес всех подряд: сатрапа Митрича, поганого милиционера, дуры Аэлиты, но больше всех доставалось какому-то козлу деду.
Я наклонился к лежащему, а вдруг в этом неконтролируемом поносе что-нибудь интересное проскочит:
— Какая у деда фамилия?
— Сапожников, козёл! — на автомате выдал «Роберт».
И то хорошо. Не врут обычно в такие минуты. Я ещё немного послушал его стенания, но ничего сто́ящего больше не уловил. Зато появилась одна мыслишка. Нет, даже две.
Я вернулся к женщинам на веранду. Хорошо, что Аэлита не слышала выступления этого хмыря, а то случился бы ещё один сеанс разочарования в людях.
— Валентина Никодимовна, а фамилия Сапожников ничего вам не говорит? Может быть, брат называл когда-нибудь?
Тётя Валя погрузилась в воспоминания, и я понял, что процесс этот быстрым не будет. Ладно, пусть подумает. Лишь бы только с результатом. А я перешёл к второму вопросу.
— А у вас случайно «синей» лампы нет?
«Синие» лампы во все времена были в каждой приличной семье. Ими лечили простуды, насморки и даже гаймориты, не знаю только, насколько успешно. А уж у фельдшера такая лампа и подавно должна быть.
— А как же! — оторвалась от воспоминаний тётя Валя. — Я мигом!
Я прекрасно знал, что «синяя» лампа — совсем не то, что мне сейчас нужно, а именно ультрафиолетовый излучатель. Та «лечебная» лампа является источником инфра-красного излучения, то есть теплового. Но я, помнится, где-то читал, что некоторая часть ультрафиолетового спектра в «синих» лампах всё-таки имеется. Так что почему бы и не попробовать? Чем чёрт не шутит?
Я взял принесённую лампу и осветил ею тыльную сторону иконы. И — Бинго! Невозможное стало возможным. Под мрачно-тусклым светом стала отчётливо видна какая-то схема. Ай да я! Пойти, что ли, обрадовать нашего кладоискателя? Я тут же раздавил тщеславную мысль — не время хвастаться.
Да тут ещё и тётя Валя добавила интриги.
— А ведь я вспомнила про Сапожникова. И правда, упоминал эту фамилию братец-то, как раз тогда и упоминал, когда икону принёс. Ещё посмеялся, что фамилия самая комиссарская, рабочая, не то, что у него, а носитель её трусом и подлецом оказался. Это ведь его сбежавший комиссар из того подавления мятежа.
Глава двадцать третья
Срок — до понедельника!
Не спать двое суток подряд тяжело даже для молодого организма. А я еще после хлопотного дежурства! Поэтому, после полуночи, начал потихоньку клевать носом. Даже тёти Валин чай с какими-то травами не помог. В осуществлении правосудия наступало явное затишье. Искатель кладов сидел насупленный, страдал от уплывшего в одночасье богатства. Только Митричу было всё нипочём. И то хорошо. Он получил от хозяйки, явно к нему благоволившей, исключительное право курить прямо в доме, раз уж такие обстоятельства случились — на посту человек, и дымил нещадно, почти не вынимая папироски изо рта.
Я своим дремотным мозгом прикинул, не стоит ли поговорить с кладоискателем на предмет уточнения местонахождения сокровищ, но понял, что лучше не надо. Ему ведь уже было сказано, что драгоценностей там нет. Вон как переживает: развяжи руки — все волосы на голове вырвет. Да и одно доброе правило забывать не стоит: лучшая тактика — держать подозреваемого на информационном голоде. Оно всегда не лишним будет. А на другие темы сейчас с ним разговаривать нет смысла, только время зря впустую потратишь.
Как это ловко у меня получилось! Выходит, и в самом деле можно перерыв в работе устроить. Мы договорились с Митричем дежурить по два часа и отпустили женщин отдыхать. Я же устроился на стульях за заборкой, чтобы быть не на глазах у «Роберта», но в непосредственной близости, накидал каких-то пальтишек с вешалки, чтоб помягче, и мгновенно вырубился. Очнулся совсем не через два часа, а (какой позор!) когда было уже светлым-светло. Первым делом заглянул в комнату. Там ничего не изменилось: Митрич, как ни в чём не бывало, тянул свой «Беломор», только вот наш злодей беспардонно спал и даже похрюкивал во сне. Тоже умаялся, бедняга. Советские клады, они хоть и не пиратские, но тоже утомляют.