Евгений Шалашов – Ошибка комиссара (страница 32)
— Только не увлекайся, — строго наказал мне начальник, подтягивая к себе солонку и принимаясь подсаливать щи, хотя он их даже еще и не пробовал. Проследив мой удивленный взгляд, хмыкнул: — И чё пялишься? Тетушка моя, а ей не так давно шестьдесят пять исполнилось, она даже соленую селедку подсаливает.
Зато у тетушки, небось, уже и суставы не гнутся. Не стал говорить начальству о том, что поглощать соль в большом количестве вредно, он и так знает. Дядя Коля вообще уникальный человек. Может выпить ведро, но пьяным его никто ни разу не видел. При этом, сыщик от бога, умудрялся и сам раскрывать преступления, а еще и руководить — и отделением, как сейчас, а потом и отделом уголовного розыска. Я, кстати, общался с ним в своем «прошлобудущем» и спустя сорок с лишним лет после знакомства, поэтому могу сказать, что он и в годы своего 'серебряного возраста мимо рта не пронесёт, но до сих пор не спился и проблемами из-за отложения солей не страдает, да еще и регулярно каждую зиму купается в проруби. Но такие люди скорее исключение, а не правило.
— Ты не у малолетки своей завис? — с деланным равнодушием поинтересовался начальник, проявив недюжинное знание личной жизни подчиненных. Съев ложку щей, прислушался к своим ощущениям, подумал, а потом бухнул в тарелку еще несколько кристалликов соли, чем окончательно ввел меня в ступор. Я ведь в той жизни не знал о пристрастии начальника отделения к соли! Кажется, в столовке за одним столиком сиживать не приходилось, на банкетах-фуршетах внимания как-то не обращал.
— Почему у малолетки? — ответил я вопросом на вопрос, хотя и был слегка удивлен. Не тем, что начальство интересуется личной жизнью подчиненного — это нормально, а другим. Понимаю, что на опорнике каждая собака все обо мне знала, но здесь-то откуда? Нет, точно, деревня. Но моя совесть была абсолютно чиста. Во-первых, если в прошлом году девушке было семнадцать, то этой осенью ей должно исполниться восемнадцать лет, а во-вторых, мы с ней не виделись с июня. Когда собиралась уехать пионервожатой в какой-то лагерь, забегала ко мне в общагу, мы с ней чинно погуляли по берегу, а потом разбежались. А уж где нынче Маринка, мне неведомо. Скорее всего, продолжает учебу в своем педагогическом колледже, то есть, пока еще училище. А обо мне, скорее всего, уже и забыла, отыскав кого-то и помоложе и поинтереснее, но я из-за этого не переживаю. Так что, у начальника устаревшие сведения. Но конкретизировать не стал, а проворчал:
— Вполне себе зрелолетняя.
Про себя подумал, что настолько «зрелолетняя», что начальству, да и всем остальным, лучше не знать. Это в нашем бескрайне толерантном будущем жениться на бабушке и трубить об этом на весь Интернет — большой хайп. Если не верите, могу привести примеры. Но здесь и сейчас мы пока до такого безобразия не докатились. Узнают — со света сживут.
Но дядю Колю мои любовные перипетии уже не интересовали.Воронцов, пусть и с опозданием, но на службе, работу тянет, с малолетними девчонками шуры-муры не крутит. А что еще? Ему хотелось рассказать что-нибудь самому. Опростав тарелку со щами, принялся за второе, параллельно рассказывая:
— Представляешь, у "первомайцев'[2] какой казус случился? Дамочка пошла на дачу, а с участка — крики. Испугалась, милицию вызвала. Приехала патрульно-постовая, оказалось, что в колодце воришка сидит. Колодец старый, почти пересохший, а он, по ночному делу пошел че-нить попромышлять, да прямо в него и угодил. Хозяйка говорит — дескать, был еще сверху и досками заложен, чтобы не упал кто. И как он умудрился-то? А колодец глубокий, сруб крепкий — уцепиться не за что. Сидел там всю ночь и орал, аж охрип, бедолага. Еще хорошо, что хозяйка на дачу пришла, а так бы и просидел, а потом бы копыта откинул. Пришлось дурака в больницу отвезти. Врачи говорят — переохлаждение организма, еще бы немного, кают бы пришел. Еще повезло дураку, что шею себе не сломал. Наверное, пьяным был.
Николай Иванович заливисто захохотал, привлекая внимание соседей к нашему столику, но ему на чужое мнение было по фиг.
Я тоже малость поулыбался, вспоминая, что и в моей практике имелся похожий случай. В этой реальности до него еще лет пятнадцать, если не двадцать, но все равно, есть схожесть. Правда, в моем будущем воришка — какой-то бомж, упадет не в колодец, а в открытый кессон и просидит в нем целых два дня, без воды и еды, потому что ногу сломает и сам вылезти не сможет. А почему без воды и еды, так потому, что на тот момент кроме картошки там ничего не будет. А на сырой картошке не очень-то поблагоденствуешь. Он видно попробовал, да ничего, кроме несварения желудка, не получил. Так что у него там такое было, лучше не рассказывать.
Но вот кто поймёт женскую душу? Хозяйка его не только простит, но пожалеет от всех щедрот женского сердца, будет ходить в больницу, навещать и носить передачки. А потом, если мне память не изменяет, вообще влюбится в своего несостоявшегося вора и пустит его к себе жить. А на недоумённые вопросы соседок будет отвечать, что ведь убогого-то жальчее.
Допивая компот, подумал — а не стоит ли проконсультироваться с Николаем Ивановым по поводу страхов Аэлиты Львовны и ее тайны? Но опять пришел к выводу, что смысла пока нет. Расскажу, а дядя Коля только пожмет плечами и предложит работать, а не придумывать несусветные тайны. Нет, не стану.
— О, слушай, Леша, забыл тебе сказать, — опять хохотнул дядя Коля, неуловимо быстро доев макароны с котлетой, выпив компот и принявшись вытаскивать из стакана уцелевшие сухофрукты. — Мне Боря Рябинин пузырь обещал поставить.
— В каком смысле пузырь? — не понял я. Еще ладно, что догадался, о каком именно пузыре идет речь.
— В том смысле, что если я тебя отпущу в следствие, то он проставится, — уточнил начальник. — Говорит, что тебе следователем работать надо.
— А почему пузырь-то всего один? — возмутился я. — Да за меня… три пузыря надо ставить, не меньше.
— Ну, сказанул, — хмыкнул начальник. — Губенку-то закатай — три пузыря! Ты пока еще только на два тянешь, но Боря два пузыря давать не хочет. Говорит — один поставлю, а два уже перебор.
— Вот крохобор! — опять возмутился я. Посмотрев на начальника, покачал головой. — Да и ты, товарищ капитан, тоже хорош. Не цените вы своего лучшего инспектора. Ну, надо же, всего в два пузыря оценить! Да по-хорошему, за меня целый ящик нужно просить.
— Лучший, говоришь? — изумился товарищ капитан. — Да ты наглец, парень. Обурел преждевременно. Хочешь, я из тебя худшего сделаю? — задорно спросил он, и я понял, что ляпнул лишнего. Хоть дядя Коля и шутит, но бахвальства не прощает и трудотерпию может включить очень умело. А призовые места для сыщиков привык определять сам.
[1] Те кто забыл — это из фильма «Кин-дза-дза».
[2] Сотрудников Первомайского РОВД.
Глава восемнадцатая
Операция «Магнит»
Нет, определенно начальству не стоит говорить ничего лишнего, особенно, если это касается работы и своего места в милицейской иерархии. Могут последовать оргвыводы. Но дядя Коля — который Николай Иванович, не стал делать оборзевшему подчиненному «козью морду», но ее и делать не надо, потому что на наш город свалился страшный зверь, под названием «Магнит». А с этим-то и без начальства морда вытянется сама-собой, и борода отрастет. Мало нам комплексной проверки, так еще и это…
Сегодня слово магнит, чаще всего, ассоциируется не с телом «обладающим собственным магнитным полем», а с сетью розничных магазинов. А вот для сотрудников милиции семидесятых годов оно означало операцию по комплексной отработке города.
У правоохранительных органов много задач. Поддержание общественного порядка, борьба с преступностью, а еще борьба с антисоциальным элементом — пьяницами, тунеядцами, поднадзорниками, семейными скандалистами, лицами, готовыми вновь вступить на скользкий путь совершения уголовных преступлений. Хотя, если правильней выразиться, то не борьба, конечно, а профилактическая работа.
Участковые инспектора, в меру сил, поддерживают порядок, работая на своих участках планомерно и методично. И на поднадзорников, если у них имеется три нарушения, материалы готовят для возбуждения уголовного дела, и со злостными пьяницами возятся. Но вот когда в городе объявляют операцию «Магнит», то усилия удваиваются-утраиваются, а количество антисоциальных элементов, взятое на строгий контроль и учет, обретает свое качественное воплощение. Все эти элементы отправляются на «перековку» — алкоголики определяются в Лечебно-трудовые профилактории, тунеядцы, те, которые ещё не заматерели в своём тунеядстве, получают направления для трудоустройства, а злостные уклонисты от ОПТ (общественно-полезного труда) могут загреметь и в колонию по известной статье двести девятой. Бывщие сидельцы, оказавшиеся под административным надзором, становятся объектами ещё более пристального внимания, а если имели наглость трижды нарушить установленные ограничения, оказываются фигурантами уголовных дел и получают положенный срок, небольшой, год, как правило, но реальный.
Я невольно вспоминал своё будущее (красиво звучит: вспомнить будущее!). В двадцать первом веке в СМИ часто будет подниматься вопрос: почему всякие насильники, извращенцы и душегубы свободно разгуливают, где угодно, после освобождения из соответствующих мест, и продолжают вершить свои мерзкие дела? В изобретении мер управы на этих негодяев активно будет участвовать кто угодно: депутаты, блогеры, журналисты и каждый захочет свою фишку просунуть, чем фантастичней, тем лучше. Все думают о хайпе и никто о деле. А ведь всё просто: задайте для начала вопрос, зачем в борьбе за свободу личности мы выхолостили до нуля понятие административного надзора, так что он перестал иметь хоть сколько-нибудь важное значение? При развитии техники в двадцать первом веке и правилах административного надзора семидесятых — вот это был бы инструмент. Да в семидесятых он и без технической поддержки работал, что надо. И не надо было бы изобретать велосипед.