Евгений Шалашов – Ошибка комиссара (страница 1)
Ошибка комиссара
Проклятье слепого мастера (вместо пролога)
Году так в 1974-ом, ещё во время срочной службы на южной границе, слышал я одну историю. И поведал её наш старшина, прослуживший в тех краях лет тридцать, не меньше, и знавший таких баек видимо — невидимо. Вот она.
Было это в конце двадцатых годов в Туркестане. Гулял в тех краях Джунаид-хан со своим войском. Да и то, как гулял? Заправлял всеми делами, казнил и миловал. Как говорится, царь и бог и воинский начальник. И войско у него изрядное было. Да ещё англичане старательно Джунаид —хану помогали. Считай, при каждом курбаши[1] советник из Британии ошивался. А может и не советник, а надсмотрщик, кто знает. Только зря всё это было, наши бойцы того и гляди и войско басмаческое окончательно разгромят, да и самого хана в плен возьмут.
Решил он тогда со своими джигитами в Иран податься, пока не поздно. А богатство своё немалое придумал на две части поделить и бо́льшую часть здесь схоронить. Вернуться рассчитывал, а в этом случае капитал очень бы пригодился.
Вот и приглашает он одного из своих курбаши — Ашир-бека, к которому сильное доверие и благосклонность имел, и поручает тому скрытно подыскать место для схрона, чтобы и надёжно и ориентиры были нерушимые. Ашир-бек сделал всё как надо и в нужное время тайно перевёз сокровища в схрон. Доложил господину, что дело сделано и на место сопроводил — убедиться. Всё тайно, никого больше в это дело не посвящая.
И прямо на месте преподносит Ашир-бек своему господину с поклоном некий предмет — небольшой по размеру, весь в каменьях блестючих да с инкрустацией. Шкатулка — не шкатулка, ларец — не ларец, уж больно мал. Джунаид-хан спрашивает у курбаши, что мол это такое? А тот ему: о, великий, изволь открыть эту штуковину, сам увидишь. Хан открывает шкатулку и видит, что обе внутренние поверхности отделаны золотыми пластинами с изящным узором, и чудится в этом узоре что-то знакомое. Ашир-бек объясняет, что схема здесь в узорах замаскирована, где сокровища спрятаны. И точно: присмотрелся Джунаид-хан и понял, как эту схему к местности приспособить надо. И всё понятно станет.
Кто же такую работу выполнил так быстро и так мастерски, поинтересовался хан. Курбаши сообщает, что верный слуга его, мастер на все руки: и медник, и чеканщик, и ювелир. Какую угодно работу подобного свойства выполнить может. Ничего на это не сказал Джунаид-хан. Вернулись они в лагерь. А как вернулись, он и спрашивает у курбаши, ты ведь убил своего слугу?
Ашир-бек ему в ответ— не могу такого сделать, не гневайся, о, великий! Он со мной всю жизнь рядом, как себя помню. Не раз от смерти спасал. Ну, раз не можешь, значит не можешь, говорит хан и велит кликнуть сюда этого слугу. А когда того приводят, и говорит ему: сильно ты меня порадовал, старик, своей работой, и за это я тебе милость великую явлю — не убью тебя. Но глаза твои заберу. Чтобы не мог ты никому тайну тайную раскрыть по слабости или из корысти.
По приказу Джунаид-хана тут же сразу и выжгли старику глаза. Чтобы сокровища ханские найти не мог. А сам Джунаид-хан обернулся к своему верному курбаши с вопросом, доволен ли тот милосердием своего господина? И верный курбаши упал господину в ноги и благодарил его и клялся в вечной преданности.
Тем бы дело и закончилось, но молва людская дальше так повествует. В ночь перед тем, как двинуться ханскому войску в путь, снится будто бы Джунаид-хану сон. Видит он того старика, и он вроде слепой, но на Джунаида смотрит прямо и говорит ему: вот ты мои глаза забрал, но я и без них всё вижу. А ты теперь и с глазами будешь как слепой. Кинулись поутру искать старого мастера, да так и не нашли. Курбаши — здесь, на месте, клянётся, что ничего не знает. Только Джунаиду этого мало. Скачет он на то место, где клад спрятан. Видит, что вот оно, а никак определиться не может, где же непосредственно схрон. И так повернётся, и этак — всё не то.
Возвращается он тогда за подаренным ларчиком, чтобы, значит, с его помощью место определить. Только ларчика-то и нету нигде. А тут как раз наши войска в наступление пошли — драпать надо. Так и сбежал Джунаид-хан со своим воинством в Иран. Потом ещё дважды делал набеги сюда и силы собирал приличные — до двух тысяч сабель, да только всё без толку: и власть не вернул, и сокровища свои кровавые, про́клятые не нашёл. Так и сгинул где-то в Иране. А ларчик искусно выполненный будто бы и до сих пор ходит по рукам и приносит несчастье новым владельцам.
Вот такая история.
Что в ней правда, что вымысел, и зачем я её вспомнил? — Этого я и сам поначалу не знал. Но потом произошли некоторые события, и оказалось, что невозможное — возможно. И пусть Череповец лежит далеко от той южной границы, ни беков, ни курбаши у нас отродясь не водилось, но имелись и собственные легенды, и собственные клады.
[1] Курбаши — командир отряда басмачей.
Глава первая
Да здравствует Первое мая!
Уличные динамики стараются изо всех сил, создают праздничное настроение. И я отмечаю про себя, что это у них получается.
Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся Советская земля.
Холодок бежит за ворот,
Шум на улицах сильней.
С добрым утром, милый город,
— Сердце Родины моей!
У меня, давно отвыкшего от первомайских демонстраций, без всяких на то моих усилий, временами расплывается рот в улыбке. Хорошо, чёрт возьми! Мир, труд, май! Народ в колоннах весёлый. Странное занятие — пройти строем перед трибуной с местным начальством ему, этому народу, похоже, странным и не кажется. Они, скорей всего, об этом и не думают, просто так принято. Зато можно повстречаться с теми, кого давно не видел, бестолково покричать другу другу издалека что-нибудь неразборчивое. А потом, если звёзды сойдутся, мужикам удастся и раздавить где-нибудь в укромном месте «мерзавчика». Сегодня — можно. Правда, это только если среди них найдётся предусмотрительный товарищ и прихватит, что надо, с собой. Сегодня до двух часов дня спиртное не продают.
Важное начальство время от времени покидает свои трибунные места и по одному ненадолго спускается вниз. Что у них там в тени трибуны происходит, никому не известно, но возвращается оно подобревшим и как бы слегка пожёвывающим губами.
«Да здравствует нерушимый блок коммунистов и беспартийных! Ура, товарищи!» — стараются динамики. Народ вторит им радостными возгласами, не особо вдумываясь в услышанное, начальство благодушно посылает воздушные пассы проходящим колоннам. С недавних пор, когда город оказался разделён на два района, Индустриальный и Первомайский, число принимающих парад изрядно увеличилось. В каждом районе свой исполком, свой райком партии, а трибуна одна.
Сегодня нас много. Нас много на каждом километре (кажется, так говорилось в одном болгарском телевизионном боевике) и даже на каждой стометровке. Мы все в форме, даже те, кто её обычно не носит и носить не очень умеет. Я — умею. Всё подогнано, как надо. Стрелки на брюках — того и гляди, что порежешься. Ботинки сверкают. И две звёздочки на погоне смотрятся гораздо красивее, чем одна, которая на фоне красного «просвета» была почти незаметна. Вот уже два месяца, как я — лейтенант. Кажется, что все прохожие с уважением посматривают на мои звездочки, понимая, что стать лейтенантом милиции в двадцать два года — это вам не фунт изюма. А когда мне еще теперь ходить в форме? Вон, только на самые важные мероприятия и на демонстрации.
Поди ж ты, в моей «прошло-будущей» жизни каких только погон на плечах не бывало, но я всё равно рад этим маленьким звёздочкам. Что это? Молодое тело влияет на мои нынешние эмоции, не желая довольствоваться химерами из будущего? Думаю об этом всё меньше и меньше — просто живу.
Я стою в оцеплении на улице Ленина у двадцатой школы, на дальних подступах к площади Металлургов. Люди в проходящих мимо колоннах то маются в ожидании начала движения, то бегут бегом, догоняя впереди идущих. Обычное дело — закон движения растянутых в пространстве масс. Мамаши подгоняют уставших малышей, которым давно уже всё надоело. Но из колонны — нельзя. Почему нельзя — одному богу известно. У нас приказ, не от бога, конечно, от начальства — ни в колонну, ни из колонны. Мы его, понятное дело, нарушаем. Видим благодарные глаза матери, которая быстренько тащит ребёнка в ближайший закуток, чтобы тот сделал свое «маленькое дело». Как просто заслужить благодарность — надо для начала что-нибудь запретить.
Какая-то девчонка из проходящей мимо нас колонны коксохимиков тоненько вопит: «Да здравствует советская милиция! Ура-а-а!» Её поддерживают, и вот уже вся колонна кричит и машет нам руками. Девчонка весело смотрит прямо на меня. Или мне это кажется? Вот и мой сосед справа тоже улыбается ей и втягивает живот, распрямляет спину. Что-то я не припомню, чтобы в двадцать первом веке не по принуждению или сценарию, а вот так, от широты души, от хорошей погоды, да хотя бы и просто так кто-нибудь крикнул при большом скоплении народа: «Да здравствует российская полиция!» А если кто-то и крикнет, так ведь окружающие не поймут, а то и побить могут.
Ближайшая к нам Вологодская улица плотно перекрыта автобусами так, что и мышь не проскочит, не то, что какой-нибудь диверсант. Слова «террорист» беспечное советское общество ещё не знает пока. Да и не нужны никакому злодею наши местные лидеры. Мне вспоминается еще не случившееся лето восемьдесят третьего года, приезд Гейдара Алиева, первого заместителя Председателя Совета Министров СССР на тот момент. Мы тогда чуть металлургический комбинат не остановили в стремлении оцепить и перекрыть всё, что только можно, и что нельзя. Причём напрасно. Той дорогой, где мы остановили все БелАЗы, занятые в непрерывном производственном цикле, наш гость так и не воспользовался.