Евгений Шалашов – Новое назначение (страница 35)

Но в конечном итоге я пришел к выводу, что поступил правильно. Пусть вначале с моей идеей познакомится Архангельский губисполком и губком, а потом, в соответствии с правилами, мы выдвинем нашу идею «наверх». Не может так быть, чтобы кто-то из вышестоящих уже не начал задумываться о смене внутриполитического вектора.

Стало быть, решить все дела, и в Архангельск. Да, вчера Елена Дмитриевна сказала, что Дзержинский приехал с фронта, что означало — подписывать штатное расписание придется у самого Председателя ВЧК, а к нему на прием еще надо попасть. Да и показываться лишний раз на глаза Большому начальнику вовсе не хотелось. Покажешься, чем-нибудь озадачат. Может, Ксенофонтов и подпишет?

Когда шел по коридору второго этажа, услышал:

— Володя! Владимир Иванович!

Батюшки-святы! Правильно говорят, что гора с горой не сходятся, а человек с человеком всегда сойтись могут.

Скоро мы уже обнимались с Николаем Харитоновичем Есиным — моим первым начальником из Череповца.

— Ух ты, какой красавец! Повзрослел, в плечах раздался, — полюбовался мной мой бывший начальник, потом обратил внимание на орден: — Еще и «краснознаменец». Горжусь.

Я скромно потупил очи, а Николай Харитонович вздохнул:

— У нас, кроме тебя, из орденоносцев только Саша Павлов. Ты же вроде, дружил с ним?

Еще бы не дружил. Сашка Павлов стал моим другом, настоящим, вроде Витьки Спешилова. Если он тоже орденоносец, то молодец! Но из-за вздоха бывшего начальника я почувствовал неладное.

— А что с Сашей?

— Он же на Восточном фронте служил, артдивизионом командовал. Под Стерлитамаком их колчаковцы окружили, так Павлов приказал подчиненным в плен сдаваться — простых красноармейцев не трогали, а сам подождал, пока к нему подойдут, и пушку взорвал, и белых. Ну и себя тоже. Кажется, в ящик со снарядами гранату бросил. А орденом его посмертно наградили, в Череповец описание подвига прислали. Мы-то поначалу хотели, чтобы и тело привезли, а какое там тело? Небось, одна воронка осталась.

К горлу подкатил комок, и я сумел только выдавить:

— Ясно.

— Владимир Иванович, а ведь мы тебя тоже похоронили, — между тем сообщил Есин.

— Как это, похоронили? — удивился я.

— Я прошлой осенью в Вологде был, на совещании, — пояснил Есин. — Начальник особого отдела шестой армии сказал — вот, мол, англичане в концлагере вашего земляка замучили, вечная ему память. Тетка твоя, небось, по тебе панихиду справила.

Тетка? Ах, да. Я почему-то не вспоминаю тетку Степаниду, которую считаю не родственницей, а, скорее, первой квартирной хозяйкой, но для нее-то Володька Аксенов — родной племянник. Правда, из квартиры тетушка меня выперла, а почему, я так до сих пор и не понял.

— Привет ей огромный передавайте, — улыбнулся я. — Скажите: жив, мол, здоров ее Вовка, просил кланяться. Как война закончится, в гости приеду. Что там у нас еще нового? Председатель губисполкома все еще Иван Васильевич?

— Сейчас Гуслистов управляет. Тимохин на фронт уходил, добровольцем. Осенью девятнадцатого у нас партпризыв на Юденича объявили, все мы: и чека, и милиция, и губисполком под Петроград ходили. Под Колпиным ситуация хреновая cложилась, образовался зазор между полками и эту дыру нами заткнули — чекистами и коммунистами. Половина, если не больше, погибла. Таврин — ты его помнишь, нет? В плен попал, так его повесили. Тимохина тоже там ранило. Полгода в госпитале, сейчас на костылях, губземотделом управляет. Хотели его обратно в председатели губисполкома, но он товарищ упертый — мол, нет, не стану другого подсиживать.

Да, очень похоже на Тимохина. Возможен ли в будущем такой вариант, чтобы губернатор области добровольцем ушел на фронт?

— Я как с фронта вернулся, чекистов с бору по сосенке собирал, пришлось Питеру кланяться, чтобы людей прислали, — посетовал Есин. — У нас кто на Юденича не ушел, того на Деникина послали.

— Да уж, и у нас так же, — кивнул я. — С людьми просто беда, все война сжирает.

— Ты сам-то теперь где? — поинтересовался Есин. — Обратно не хочешь? У меня должность заместителя свободна.

— Так, вроде, я тоже при деле. Мы, Николай Харитонович, теперь коллеги. Я же нынче начальником Архангельского губчека служу.

— Ну ничего себе! — присвистнул Есин. — Это же две Франции будет. А я тебе должность зама предлагаю.

— Франции франциями, а людей у меня в губернии в два раза меньше, чем у вас, — вздохнул я.

— Ну, скажешь... скажете тоже, — хмыкнул Есин. — Архангельск — это имя, это город, а что такое Череповец? Спроси кого, он и знать не знает, где такой город есть.

Эх, Николай Харитонович, не упомню, дожил ты до шестидесятых годов, когда Череповецкий металлургический завод прогремел на всю страну? Про двухтысячные уже не говорю.

— Вы сами-то, по какой надобности здесь? — спросил я. Может, совещание начальников губчека, а я и не в курсе? Непорядок, однако. Но все оказалось проще.

— Мне новые штаты губчека утвердить надо, удостоверения на личный состав получать, — пояснил Николай Харитонович. — Раньше губчека находился в полном подчинении губисполкомов, а теперь все Москва решает. Бюрократию поразводили, хоть стой, хоть падай. Теперь каждую мелочь с Москвой согласовывать приходится.

Ишь, и дела у нас, у начальников, схожие, и проблемы те же. Людей нет, финансирования не хватает, бюрократия. Каждый чих с Москвой обсуждать надо.

Хм, а ведь получается, что и мне для моих орлов пора новые удостоверения заказывать. Но это уже после того, как штатное расписание утвержу.

— Когда обратно-то, Николай Харитонович? Если что — могу вас до Вологды подкинуть, — предложил я.

— Никак, собственный паровоз имеешь, товарищ начальник Архангельской губчека? — усмехнулся Есин. Потом, явно что-то припоминая, спросил: — На Ярославском, на запасных путях, не твой бронепоезд стоит? На вокзале чекисты сказали — вон, мол, кучеряво некоторые начгубчека живут, на собственных бронепоездах в Москву ездят. Так пойдет, станут за самогонкой на броневиках ездить.

— Не дорос я еще до своего бронепоезда, а этот мне шестая армия одолжила, — усмехнулся я и, словно оправдываясь перед старым питерским рабочим, большевиком с многолетним стажем, ставшим чекистом «первого призыва», пояснил: — Что дали, на том и поехал. Мне, Николай Харитонович, все равно, на чем ехать, лишь бы колеса были.

— Так, Владимир Иванович, я что, тебя укоряю, что ли? — покачал головой Есин. — За предложение спасибо, конечно, но у нас теперь два раза в месяц поезд «Москва-Череповец» ходит, на нем и поеду. Я специально поездку подгадал. Утром приехал, вечером уеду. У меня и купе свое есть, бумаги там оставил.

— Свой поезд, это хорошо, — вздохнул я. — Мы пока и до Вологды запустить не можем, куда нам до Москвы? Вот, приходится на бронепоезде ездить.

Что-то я хотел спросить у Есина? А что именно — не помню. Может, и вспомнил бы, но тут к моему бывшему начальнику подбежала барышня из отдела кадров:

— Товарищ Есин, ваша очередь подошла.

Мы пожали руки и разошлись. Не знаю, увидимся ли когда-нибудь, нет ли, но это как пойдет.

И только когда за Есиным закрылась дверь, вспомнилось, что хотел расспросить его о Полине. Как там она живет, не вышла ли замуж? А я забыл.

Нет, не так. Кому я собираюсь врать? Себе? Своему читателю? Признаюсь честно, что расспросить Есина о девушке собирался сразу, но заговорились, отвлекся. Нет, снова вру. Можно назвать как угодно — дескать, спрятал голову в песок, как тот страус, но можно и как-то изящнее. Например — «Эффект неотправленного письма», как называют психологи. В просто изложении звучит так: я позабыл отправить письмо, потому что на самом-то деле, и не хотел его отправлять. Вот и все. Так и я, просто боялся услышать: сидит, горюет, слезы льет и тебя ждет. Впрочем, если в Череповце меня уже похоронили, то Полине глупо ждать жениха.

Дверь в кабинет Ксенофонтова оказалась закрыта. Странно. Время рабочее, но, если нет начальника, должен сидеть секретарь, сообщить, что и как. Пойти что ли в приемную Председателя? Не хочется, а надо.

Я занес свои бумаги и отдал секретарю — вечно усталому и всколоченному человеку. Любопытно, в папочку какого цвета он их определит? А тот, не глядя, подтянул к себе мои бумаги, а потом поднял голову и удивленно спросил:

— Товарищ Аксенов, вы уже здесь?

— В каком смысле?

— Товарищ Дзержинский только что приказал вас отыскать.

Секретарь задумался, потом растерянно улыбнулся и поинтересовался:

— А я вам звонил или еще нет?

Зашился парень, бывает, посочувствовал я.

— Раз я уже здесь, значит звонили. Иначе чего бы мне тут делать?

— Товарищ Дзержинский хочет вас видеть, — сообщил секретарь очень довольный тем, что ему так быстро удалось выполнить поручение начальства. — Подождите, он скоро освободится. И свои документы сами у него подпишете — будет быстрее.

Ждать пришлось около получаса. Не сказать, что долго, но я успел заскучать, а положить в приемной какие-нибудь газеты или журналы, чтобы скоротать время, пока не догадались.

Но наконец-то из кабинета Дзержинского вышел посетитель — немолодой, как принято нынче — с бородой и усами, в круглых очках, в слегка мешковатом, но чистом костюме. Придерживая дверь, человек обернулся и сказал:

— Do widzenia.

Так. Опять Польша. Не удивлюсь, если этот немолодой товарищ окажется польским коммунистом, а то и членом Польского ревкома. А еще — не дай бог, если мой вызов к товарищу Дзержинскому тоже связан с братьями-славянами.