Евгений Шалашов – Неизвестная война (страница 21)

Утюг наличествовал, только какой-то странный — с каким-то приспособлением сзади, вроде металлической колбочки, барашек. В принципе, более-менее ясно. Утюг работает по принципу паяльной лампы. Но вот беда, керосина у меня нет. Впрочем, воняет спиртом, но и спирта нет. Сухой закон в стране никто не отменял. Может, положить форму под матрас, авось за ночь и расправится?

Вернувшись в номер, решил, что сойдет и не глаженное, не баре, чай. А еще неплохо бы сходить умыться, благо что в туалетной комнате есть раковина, а из крана идет вода, снял гимнастерку.

— Владимир, можно к вам?

Наталья вошла без стука, словно в кабинет равного по должности. Я отчего-то засмущался, словно мальчишка, которого внезапно явившаяся одноклассница застала дома в одних трусах. Зачем-то начал собирать барахло, разложенное на постели, мямлил что-то об утюге, словно я действительно двадцатилетний мальчишка, а не умудренный жизненным опытом дядька.

— Владимир, хотела у вас кое-что спросить, — сказала «старая большевичка».

— Ага, сейчас, вот только приберусь малость.

— Кстати, если нужна какая-то помощь, только скажите, — предложила Наталья. — У меня в номере есть американский электрический утюг.

Утюг это хорошо. Утюг это прекрасно. Но я сделал шаг вперед, а она положила мне руки на плечи... Словом, все завертелось.

Хотелось соврать — пришли в себя только на следующий день, но нет, значительно раньше. Как и раньше, Наталья лежала рядом и рассматривала мой шрам.

— Жаль, меня в те дни в Череповце не было, — заявила дочь графа Комаровского.

— В каком смысле? — не понял я.

— Я бы это Яганово, где тебя пытались убить, с дерьмом смешала! — Ух ты, какие слова графинюшка знает. — Так его и смешали, — хмыкнул я, вспоминая несчастных мужиков, прятавших зерно и пытавшихся выступить против Советской власти, и себя, такого дурного, что попытался пойти к ним с белым флагом.

— И правильно!

— Плюнь, — посоветовал я. Дерьмо лучше по назначению использовать, землю удобрять. А вспоминать всех, кто за последний год пытался меня убить, нерационально. — Скажи-ка лучше, чем в Москве занимаешься, если не секрет?

— Да так, всем понемножку, — пожала она плечами. — Должность именуется громко «ответственный секретарь», но, по правде-то говоря, работаю переводчиком. Наши товарищи плохо знают иностранные языки, а иностранцы не могут выучить русский.

— Даже Николай Иванович? Слышал, что он чуть ли не полиглот.

— А что, Николай Иванович? — хмыкнула Наталья. — Он знает разговорный немецкий, немного французский, вот и все. Поговорить сможет, а читает из рук вон плохо.

— Печально, — кивнул я, словно бы с неким сожалением, хотя мне все равно, знает ли Бухарин иностранные языки нет ли.

— Почему?

— Все-таки, работники Коминтерна должны знать иностранные языки в совершенстве.

— А как ты вообще узнал, что я в Коминтерне? — приподнялась на локте Наталья. — Кто тебе об этом сказал?

— Именно про тебя — никто. Но то, что Бухарин заместитель председателя Коминтерна, печатали в газетах вместе с портретом. А уж догадаться, где ты работаешь, несложно.

Откровенно-то говоря, я не видел газет с фотографиями Бухарина в качестве сотрудника Коминтерна, но они просто обязаны быть. И не ошибся.

— Странно, что ты сумел узнать. Там всегда такие ужасные фотографии.

— Так я, чекист, или кто? — сделал я умный вид. — А как ты узнала, что я чекист?

— Ну, это не такой большой секрет, — засмеялась Наталья. — Звонила в редакцию газеты, интересовалась — как вы там? Спрашивала обо всех, ну и о тебе, разумеется. А мне ваш новый редактор сообщил, мол, Владимир Иванович Аксенов теперь работает не у нас, а служит в ЧК. А о твоем ранении рассказал Тимохин. Мне тоже он как-то понадобился, созванивались.

Вот ведь, опять забыл, что телефон уже изобретен, и по нему можно созваниваться. Сколько раз говорил себе, что нельзя недооценивать технику, пусть и примитивную. Хорош начальник отдела по пресечению преступлений в сфере технической безопасности!

— А в прошлом году видела тебя здесь, в гостинице. Охранник сказал, что этот парень служит в ЧК и даже сообщил имя начальника — Кедров. А Михаила Сергеевича я давно знаю, еще с эмиграции. Я даже собиралась к тебе подойти, но ты был не один, а с какой-то девушкой, очень вульгарно одетой. Она так уверенно, даже как-то по-хозяйски держала тебя за руку, что я не стала подходить. А еще ее окрик — «Вовк, а Вовк!»

Наталья так умело изобразила Полину, что мне стало смешно. Неужели Наташка ревнует?

— Надеюсь, это не твоя невеста?

— Увы, — вздохнул я. — Мы вместе с этой девушкой выполняли очень важное задание. В общем, она попалась белым и ей очень досталось. А я не то от дури, не то из жалости, пообещал на ней жениться.

— Серьезно?

Наталья Андреевна принялась так заразительно хохотать, что я обиделся.

— Наташ, ты чего?

— Не беспокойся, я смеюсь не над твоей девушкой. Но и жалеть ее тоже не стану. Если выполняла задание чека, то понимала, на что шла. В Крестах надзиратели насиловали девушек-большевичек, меня побоялись — все-таки, дочь графа. Еще боялись трогать эсерок. После одного случая партия эсеров приговорила насильника к казни, и его застрелили прямо в собственной квартире на глазах у жены и детей.

— Жестоко, — покачал я головой. — Детей жалко.

— Жалко, — согласилась Наталья. — Но больше никто даже пальцем не мог тронуть женщину, принадлежавшую в партии социал-революционеров. Даже уголовники в пересыльных камерах и мужики в деревнях, куда прибывали ссыльные.

— Тогда чего смешного?

— Ох, Володька, ты все такой же странствующий рыцарь, пытающийся согреть замерзающих, помочь убогим. Но знаешь, я из-за этого тебя и люблю.

— И чего же тогда уехала, не попрощалась?

Наталья немного помолчала, легла на спину и уставилась в потолок, словно пыталась рассмотреть в высохших подтеках что-то интересное. Потом вздохнула:

— Знаешь, Володька, я испугалась. Я первый раз в жизни влюбилась. И в кого? В мальчишку двадцати лет от роду. Тебе двадцать лет, а мне уже сорок. Двадцать лет разницы!

— И давно тебе сорок? Тебе должно быть тридцать семь, а мне уже скоро двадцать два. Стало быть, разница всего только пятнадцать лет, а это немного.

— Ты очень глупый мальчишка, товарищ Аксенов. Знаешь, когда я уехала в Москву, хотела тебя забыть и даже пыталась закрутить роман. Признаюсь, дело дошло до постели. — Эх, лучше бы она не рассказывала... — Володя, неужели ты ревнуешь?

— Ты женщина свободная, — выдавил я. — Поступай так, как тебе хочется.

— Господи, неужели ты и на самом деле меня ревнуешь?! — привстала Наташа с постели. — Последний раз меня ревновал реалист Климов, потому что увидел, как я целовалась с кадетом. Он даже полез драться, но кадет оказался сильнее, и так отдубасил бедного реалиста, что тот потом ходил враскорячку. Смешно.

— Бедный реалист Климов. Сочувствую. Я бы тоже полез драться с кадетом.

— Господи, так ты меня и к кадету ревнуешь? Не стоит.

— Ревную, не ревную, какая разница? — буркнул я. — Только очень тебя прошу — больше не рассказывай о своих любовных похождениях.

— Значит, все-таки ревнуешь. А ты думаешь, мне было легче, когда я видела тебя с этой маленькой фифой, как ты по утрам уходил из ее номера?

Наталья взбила подушку, улеглась и хмыкнула:

— Вот ведь дело какое. Кажется, большевик с дореволюционным стажем, а веду себя как обычная баба! Если скажу об этом Колонтай или Лариске Рейснер, умрут от хохота.

— А ты им не говори, вот и все, — посоветовал я. Погладил женщину по плечу, сказал:

— Давай лучше просто забудем и все.

Мы поцеловались, потом еще и еще, а потом какое-то время нам стало не до препирательств и взаимных обид.

Потом мы просто молча лежали, пока Наташа не спросила:

— Ты пропадал в Архангельске или в Сибири?

— А почему не в Крыму? — усмехнулся я. Вот и кто у нас чекист?

— Кедров сказал, что Аксенов в командировке. А какая командировка может быть у сотрудника особого отдела? Только в тыл врага. Из Крыма бы ты приехал с загаром, а из Архангельска или из Сибири — вряд ли. Володя, не забывай, что я сама много лет жила на нелегальном положении, училась конспирации, запоминала пароли и явки. Кроме того, пришлось научиться обращать внимание на многие мелкие детали, которые обычный человек просто не замечает.

Пожалуй, Наташка действительно меня старше. И пусть формально она младше Олега Кустова, но в действительности гораздо старше. Старше на то количество пережитого, что ей довелось испробовать.

— Володя, но самое главное, о чем я хотела спросить. Все-таки, откуда тебе известно о моем портрете? Я пролистала все номера «Мира искусства» и за девятьсот третий, и за девятьсот четвертый годы, там нет «Портрета гимназистки» работы Серова. Валентин Александрович написал мой портер в девятьсот втором, а последний номер «Мира искусств» вышел в девятьсот четвертом, не выдержав конкуренции. И не говори, что видел портрет в другом журнале, или в картинной галерее.

Я не стал утверждать, что видел картину в Третьяковской галерее, все равно не поверит. Он там появится много лет спустя. Пожав плечами, глубокомысленно сказал:

— Каюсь. Просто додумал. Вспомнил картины Серова — «Портрет Трубниковой у окна», «Девушку, освещённую солнцем», представил тебя, но в гимназической форме, вот и все. По времени ты как раз должна быть гимназисткой.