Евгений Шалашов – Господин следователь (страница 9)

Поэтому, я только улыбнулся самой невинной улыбкой и развел руками. Председатель суда сложил мои бумаги в стопку, а потом посмотрел на меня:

— Иван Александрович, я, разумеется, такие вопросы задавать вам не в праве. Но все-таки, хотелось бы узнать — отчего это сын вице-губернатора и действительного статского советника, решил податься в судебные следователи в уездный город? И почему бросили университет? Судя по выписке — вы были блестящим студентом. Поверьте — я спрашиваю не из праздного любопытства. Хотя… — Вот здесь господин Лентовский позволил себе улыбнуться и стал похож не на столп российской юстиции, а на нормального человека. — Мне тоже по-человечески любопытно — почему вы не отправлены завершать учебу куда-нибудь в Вену или в Сорбонну? Я слышал, что ваш батюшка скоро получит более высокую должность.

А ведь у моего здешнего отца и на самом деле имелись планы отправить меня доучиваться за границу. Вот только я сам воспротивился его намерениям. Учиться математике во Флоренции или в Берлине? Ну на фиг. Уж лучше в следователи.

Я тоже улыбнулся в ответ господину Лентовскому и сказал:

— Если называть вещи своими именами, вам интересно — где нашкодил сынок вице-губернатора и отчего папенька не отправил его из России, чтобы не улеглись страсти? Нет, Ваше Превосходительство, я не проиграл в карты папенькино имение, не подделывал векселя и не соблазнял дочь какого-нибудь великого князя.

— Ну, если не желаете рассказать, то не надо, — развел руками штатский генерал. — Но истина все равно всплывет, а так я подумаю — чем же смогу помочь.

А что если сказать правду? Или ту правду, которую я сам знал? Попробую.

— Николай Викентьевич, на самом-то деле никакого секрета здесь нет. На самом-то деле есть две причины, почему я оказался в Череповце. Сказать? — Дождавшись, пока Лентовский кивнет, я принялся за рассказ: — До моего батюшки дошли слухи, что среди моего окружения имеются если не революционеры, то люди радикально настроенные. И он решил, что следует убрать меня куда-то подальше. В том смысле — что от греха подальше, пока я и на самом деле не измазался и не стал каким-нибудь анархистом или большевиком.

— Простите, кем? — не понял Николай Викентьевич. — Что за большевики такие?

Ну вот, что я такого и ляпнул? Об анархистах-то известно, а какие могут быть большевики? Скорее всего, еще и социал-демократах никто не знает, да и имеются ли они в России.

— Оговорился, — поспешно ответил я. — Хотел сказать большаки, а вышло большевики. А большаками у нас называли тех, кто в народ собрался идти. Мы смеялись — дескать, чтобы донести до крестьян правду, нужно на большак выйти, да орать громче.

— А, вот оно как, — с облегчением выдохнул Лентовский. — А все-таки, у вашего батюшки имелись основания подозревать вас в причастности к революционерам?

Хороший вопрос. А черт его знает. Но не станешь же отвечать именно так. Попробую выкрутиться.

— Вот, честное слово — не знаю. Вполне возможно, что я и читал какие-то антиправительственные прокламации, вел беседы, но, честное слово, не воспринял все это всерьез. Или это просто все как-то прошло мимо меня. Я искренне считаю, что цареубийство — это уже само по себе страшное преступление. А те горячие головы, что призывают народ к топору, не понимают, что гражданская война — самое страшное, что может произойти со страной.

Скорее всего, это говорил именно Иван Чернавский, сидевший во мне, а не я сам. Ведь я-то был убежден, что Октябрьская революция была неизбежна и необходима. Да что там — я и сейчас так считаю. Но разглагольствовать о судьбе страны, о социальном перевороте — нелепо. Уж точно я не обращу действительного статского советника в коммунистическую веру.

— Знаете, я вам верю, — кивнул Лентовский. — А ваш отец, скорее всего, что-то услышал, получил какую-то информацию и очень испугался за вас. Возможно, он это сделал напрасно, но отец — это отец. Отцам свойственно переживать за своих детей. У меня у самого есть дети от первого брака, я за них очень переживаю. Возможно, вы уже слышали, что у Череповца есть основание для грусти. Один из наших воспитанников стал цареубийцей.

Я кивнул. Слышал я о Николае Рысакове — бомбисте, участнике покушения на Александра Освободителя. А вчера, когда гулял по городу, специально пошел смотреть на здешнее реальное училище, в котором учился цареубийца.

Посмотрев на грязно-синие стены здания, только вздохнул, вспоминая исторические параллели. В 1591 году, после смерти царевича Дмитрия в Угличе наказали колокол за то, что тот ударил в набат, созывая народ к восстанию. У несчастного колокола вырвали язык, оторвали ухо, пороли плетьми и отправили в ссылку, в Тобольск. В Череповце же, в 1881 году было наказано реальное училище. Понятно, что наказание — это символ, но все-таки, выглядело это странно. Да и нынешние реалисты не виноваты, что им приходится учиться в таком страшном здании.

— Да, вы сказали, что имеется еще одна причина, — сказал Лентовский.

— Причина? — не понял я.

— Вы сказали, что имеется две причины, отчего вы бросили университет и оказались у нас, — пояснил председатель суда.

— Ах, да, — спохватился. — А вторая причина еще более грустная. Революционных взглядов у меня нет, и никогда не будет. А вот с учебой — здесь хуже. Я отучился три года на физико-математическом факультете и осознал, что на самом-то деле я терпеть не могу ни алгебру, ни геометрию. Вернее — это я осознал еще в гимназии, но математика мне почему-то давалась легко. Вот, скажем так, я и плыл по течению, но при этом мучился. Осознал, что меня больше интересует история, философия.

Вот здесь я наполовину говорил правду, наполовину врал. Математику я терпеть не мог со времен средней школы — правда. А то, что она легко мне давалась — это ложь.

— То есть, ваше пребывание у нас — выбор? Выбор, некая остановка.

— Или промежуточная станция, — хмыкнул я. — Возможность перевести дух, как следует все обдумать и решить — как мне жить дальше. А просто болтаться где-то в Европе, проматывать отцовские деньги — это и батюшке неприятно, да и мне скучно.

— А вот это уже совсем похоже на правду. Меня вы убедили. Сын влиятельных родителей, стоящий на распутье. Вполне-вполне. Значит, Иван Александрович, на вопросы — как и что, так и отвечайте — взяли паузу, чтобы обдумать свою будущую жизнь. Ну, и карьеру естественно.

[1] Биографию И. А. Милютина можно найти в Интернете

Глава шестая

Первое дело

Анна Тихоновна, которая говорила, что кроме меня следователей в уезде нет, была не совсем права. Речь шла только о самом городе Череповце, потому что в уезде их насчитывалось аж четверо, только они жили в селах. Все-таки, крестьян в уезде гораздо больше, нежели горожан, поэтому в селах и деревнях и преступления совершались чаще. И в моем ведении только сам город Череповец и волости, что к нему прилегают. Но это тоже немало.

Кажется, с одной стороны, жить в селе очень скучно. А с другой — чем это житье отличается от нашего, городского? И жизнь в сельской местности дешевле, да и начальства немного. Правда, с точки зрения уголовного законодательства империи, у меня вообще нет начальников. А круг обязанностей, хотя и регламентирован, но все равно допускал множество толкований. Как там в правилах? «Следователь возбуждал следственное дело, как только находились достаточные данные для уверенности в событии преступления». То есть, теоретически, следователь это дело мог и не открывать и, в этом случае, ни прокуратура, и ни суд, ему не указ. Следователь извещал прокуратуру о начале открытия следственного дела, не имел права закрыть уже начатое и не делал никаких юридически выводов. Стало быть — не нужно писать никаких обвинительных заключений, на которые потом станет опираться суд.

И что интересно — должность следователя несменяемая. Значит, никто не может снять меня с должности, кроме губернатора. Но и здесь имеется своя тонкость. Череповец и его уезд находятся в ведении Новгородского губернатора, но Окружной суд подчиняется Петербургской судебной палате. Так что, пока на меня напишут представление, переправят из ведомства (из минюста) в ведомство (МВД), я уже успею уйти на пенсию.

Вот уже целую неделю я тружусь судебным следователем. Прихожу в здание Окружного суда, сажусь за стол и перечитываю бумаги, что поступают в суд из ведомства полицейского исправника. Как я уже понял — они имеют чисто ознакомительную задачу и вмешательства судебного следователя не требуют. Как мне уже сказал господин Лентовский — коли понадобится следователь, к вам прибегут и ночью. Но я особо-то и не рвусь выполнять свои обязанности. Работы нет, значит, никто никого не убил, не ограбил и не изнасиловал. Но бумаги я все-таки просматриваю, делаю выводы. Вот, скажем, отчет исправника за первое два месяца 1883 года.

— 12 января 1883 года. Установлено, что 5 декабря прошлого, 1882 года крестьянин Пусторадицкой волости деревни Кадуй Николай Круглов 58 лет, нанес рану в голову крестьянину Григорию Петрову Власову, 20-ти лет. Круглов и Власов вместе пили на празднике. По возвращении домой Круглов ударил поленом за то, что Власов избил его друга. Власов Петр жалобы на Круглова не подал;

— 28 января 1883 года найден в лесу труп крестьянина Семена Дмитриева, 70-ти лет. При опросе выяснилось, что работал в лесу, а зрение слабое. Вероятно, заблудился и замерз;

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь