Евгений Шалашов – Господин следователь 9 (страница 8)

При желании, дом Калиновского можно назвать и особняком, и городской усадьбой. Расположен не прямо по улице, а в глубине, а вокруг деревья и кусты. Есть еще флигель, какие-то службы. Возможно — каретный сарай, и конюшня. Но, в принципе, не обязательно. Если нет надобности разъезжать туда-сюда, то коней и коляску можно и напрокат взять. Лошади, если их держать просто так, удовольствие дорогое. А помимо лошадей еще и конюх понадобится, и кучер. Так что, свои выезды имеют только те, кому жизненно важно в течение дня перемещаться часто и быстро.

Не люблю я городских усадеб. Все закрыто от чужих глаз, соседей мало. Случись что — свидетелей не отыщешь.

Около входа меня встретил городовой Смирнов.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — козырнул Федор, а я лишь кивнул и протянул ему руку.

Может, не полагается мне с нижними чинами здороваться за руку, но они это ценят. Да и не в армии мы.

— Здесь? — на всякий случай уточнил я, кивая на дверь. Мог ведь хозяин и в сарае удавиться, и на конюшне. Его усадьба, где хочет, там и вешается.

— Так точно. В кабинете удавленник.

В сопровождении городового прошел внутрь. Дом хороший, но запущенный. Такое впечатление, что здесь убираются крайне редко. А для большого дома и прислуги нужно много. И где, кстати, прислуга?

Поднялись наверх, на второй этаж. В коридоре, около раскрытых дверей в кабинет, уткнулся лицом в стенку плачущий старик. Скорее всего, слуга покойного. Значит, первый свидетель у меня есть. Как отрыдается, так и допрошу.

А посредине комнаты стоял недовольный доктор Федышенский и рычал на Савушкина:

— Н-ну? Снимать-то его кто станет? Мне прикажете? Или мне прямо на весу осмотр проводить?

— Сейчас его высокоблагородие следователь прибудет, осмотрит удавленника, место преступления, тогда и снимем, — спокойно отозвался Спиридон Савушкин. — Он тут давно висит, повисит еще немножечко.

— За Чернавским послали? — обреченно вздохнул лекарь. — Вам что, своей работы мало? Если Чернавский, сразу скажет, что здесь убийство произошло, даже если убийства никакого нет. В крайнем случае наш следователь сам кого нибудь подвесит. Да, господин унтер-офицер, а с чего вы взяли, что висит он давно? Вы что, лекарем или фельдшером стали?

Эх, не любят доктора, если кто-то пытается проявить собственную эрудицию. Понимаю. Сам слишком умных не люблю.

Но Спиридона Савушкина так просто с толку не сбить.

— Господин доктор, а тут и лекарем быть не нужно — холодный он, и давненько. Всю ночь провисел, и утро.

Михаил Терентьевич стоял спиной ко мне, поэтому не видел, что я остановился и внимательно слушаю. Зато Савушкин, завидев следователя, воспрянул духом. Понятно, что полиции не улыбается заполучить лишнее преступление (если оно имеет место быть), но ворчание лекаря немало всех забавляло.

— Михаил Терентьевич, вы опять занимаетесь сокрытием преступлений? — поинтересовался я. — Чему полицейских чинов учите?

От неожиданности, доктор вздрогнул. Терпеть не могу, когда заходят со спины и пугают, поэтому сам всегда захожу, но здесь уж сам бог велел. К тому же, я имел на это моральное право. Ишь, поклеп на следователя возводит. Если дедушка сам повесился, возражать не стану. Тьфу ты, выразился неудачно. Я к тому, что, если это самоубийство, так и ладно, но если нет, извините.

— Здравствуйте, господа, — вскинул я ладонь к фуражке, поприветствовав и нижних чинов, и доктора. Ручкаться не стал (Федышинский, небось, из анатомички, а Спиридон признался, что труп щупал), зато сразу же принялся за осмотр.

Итак, что мы видим? А видим мы покойника, как уже сказано выше, болтающегося посередине комнаты. Одет отставной генерал в цивильное платье — серый сюртук, штаны в полоску. Одна нога обута в туфлю, вторая в носке, а туфля валяется. Значит, слетела.

Расстояние от пола до ног примерно… Нет, глазомер штука ненадежная, лучше измерить с помощью специального инструмента.

Вытащив свою линейку из папочки, принялся замерять.

Значит, еще раз. Расстояние между полом и ногами покойного составляет одиннадцать с половиной вершков. По привычке переведя в сантиметры, прикинул, что это будет 50 сантиметров.

Высота потолка не чрезмерная по здешним понятиям — две сажени, бывают потолки и повыше, в потолке крюк, сквозь который проходит веревка. Но она, веревка, то есть, не просто привязана к крюку, а проходит через этот крюк, а потом уходит в дальний конец комнаты и привязана к чему-то в стене. Веревка длинная, свободный конец еще сажени две, что нехарактерно для удавленников. Они, как правило, обрезают ровно такой кусок, который требуется, чтобы повеситься. Веревка, кстати, новенькая, не обмятая. Значит, ее специально для такого случая приобрели.

Узел шикарный, сложный, мы его развязывать не станем, оставим так, как он есть, только чуть сдвинем, посмотрим, а что под ним? Ага, а в стену вбит еще один крюк. Интересно, он для чего?

Тот, что в потолке, я знаю — к нему прицепляют люстру или жирандоль со свечами, а те, кто идет в ногу со временем, вешает керосиновую лампу. А в стене? Впрочем, мало ли для чего мог предназначаться крюк в стене. Картину повесить, какое-нибудь красивое оружие прицепить. Часы, наконец. И впрямь — в стене еще кое-где крюки торчат, только где картины или какие-нибудь погремушки?

И мебели почему-то в кабинете мало. Пара стульев (один валяется почти под телом), письменный стол и книжный шкаф. А кабинет-то большой. Вон там, словно бы пространство для дивана, а тут мог бы вписаться еще один шкаф.

Фотографа бы сюда, чтобы заснять. Или Василия Абрютина.

— Можно снимать, — дал я отмашку городовым. — Веревку перережьте, узлы не трогайте.

— Яков, стремянку тащи, — скомандовал Савушкин слуге и тот, оторвавшись от стены, отправился за лестницей.

Несмотря на возраст и кажущуюся дряхлость, старик Яков довольно быстро принес стремянку. Надо будет спросить — где она стоит?

Савушкин поставил стремянку поближе к покойнику, вытащил складной нож, раскрыл его, поднялся на пару ступенек, ухватился за веревку и приказал Смирнову и лакею:

— Придерживайте, я резать стану.

Спиридон, удерживая труп одной рукой, второй принялся перепиливать веревку.

— Держу, укладывайте!

Труп генерала осторожно спустили вниз и уложили на пол.

До сих пор не могу понять, почему мертвые весят больше, чем живые, а если лежат, то кажутся выше ростом?

Вот теперь на сцену вышел господин армейский лекарь. Виноват — отставной лекарь, а нынче частнопрактикующий отставной статский советник. Федышинский, усевшись на корточки перед телом, ткнул указательным пальцем в синевато-красное пятно над странгуляционной бороздой.

— И что вы видите, господин кандидат права? — поинтересовался Федышинский.

— Все то же, что и вы, господин патологоанатом, — в тон ему отозвался я. — Как вы когда-то меня учили — оное пятно свидетельствует о сильном сдавливании, а также кровоизлиянии и разрыве кровеносных сосудов.

— Мелких сосудов, — уточнил доктор

— Мелких, — покладисто согласился я и добавил: — Таких мелких, что их только в микроскоп наблюдать.

— Опять умничаете? — отчего-то набычился наш эскулап, но на сей раз я соглашаться не стал, а спросил:

— Удушение?

— Ну, господин коллежский асессор, а ведь я вас когда-то учил…

Так вот и хочется воскликнуть — в университете учат-учат, приедешь на труп — и тут учат.

— Виноват, асфиксия.

— Так сами посмотрите, господин кандидат права.Губки у старика синие, пена с кровью, язычок вывалился. Нравится?

Распухший язык, вывалившийся сквозь беззубый рот, мне не слишком нравился. Но еще больше не нравился Федышинский, которому было все равно, рядом с кем ему излагать прописные истины.

— Самоубийство! У нас тут классический случай! — воскликнул Федышинский. — Асфиксия, как следствие воздействия самозатягивающейся петли. С точностью до ста процентов могу сказать, что имели место и судороги, и потеря сознание. А еще… — понюхал воздух доктор, — Непроизвольное мочеиспускание. Не верите — штаны потрогайте, они мокрые.

— Ага, классический случай, — рассеянно кивнул я, а потом пошел измерять стул, с которого, вроде бы, самоубивец и сделал свой последний шаг. Так я и думал.

— А вот теперь скажите, Михаил Терентьевич, — повернулся я к доктору. — Если это самоубийство, то как генерал умудрился повеситься?

— И что вам опять не нравится? — пробурчал Федышинский.

— Во-первых, как он умудрился продеть веревку, если стремянки в кабинете не было? Слишком высоко. Думно давиться — смог бы найти опору для веревки и пониже. Бывает, что и на дверных ручках вешаются. А он как-то продел, потом завязал узел, а у веревки еще и сажень свободная… Во-вторых, высота стула — 40 сантиметров, — сказал я, спохватился, — это в метрической системе, а в нашей — девять вершков будет. Не хватает два с лишним вершка. Он как — встал на цыпочки, чтобы влезть в петлю? Не встать так. Значит, подпрыгнул, но это еще смешнее. Значит, какой вывод напрашивается?

— М-да… — хмыкнул доктор. — Вывод простой — имитация самоубийства. Увы, но приходится признать, что вы опять правы.

— Вот видите, и кандидаты иной раз правы бывают, — грустно кивнул я. — Исходя из того, что я вам сказал, каково ваше мнение? Что здесь произошло?

Федышинский осмотрел комнату, потом высказал собственное предположение: