Евгений Шалашов – Господин следователь 14 (страница 33)

Я призадумался — что бы такое мог сотворить Калиостро, а Аня уже деловито предложила:

— Украл корону Российской империи.

У Леночки сразу возникла другая идея:

— А лучше — сделал копию с коронационной короны императрицы, и теперь всем показывает.

— Подумаем еще, — кивнул я и принялся пересказывать сюжет фильма Марка Захарова: — Калиостро вынужден убегать, потом заедет в поместье, где умирающий старик, у него дочка Машенька. Пусть эта дочка даст согласие стать женой Калиостро, если тот вылечит ее тятеньку. А Калиостро считает, что любовь — это математический расчет, а если составить правильную формулу работы сердца, то любая женщина сможет полюбить любого мужчину. Ну, и наоборот.

— Потом появится молодой человек, вроде Медведя, и спасет Машеньку, — догадалась Лена.

— Почти так. Будет молодой человек — племянник помещицы. Парнишка начитался книг о любви, и у него крышу снесло. Решил, что любовь — состояние неземное, потом взял и влюбился в статую. Вот тут тетушка и позовет врача — копию нашего Федышинского. Тот и начнет изрекать — дескать: «Голова предмет тёмный и исследованию не подлежит».

Глава 18

Что такое стать меценатом?

Если товарищ прокурора господин Бобрищев-Пушкин заявляется в кабинет подчиненного, значит, он собирается его чем-нибудь озадачить или попросту поболтать. Но озадачить меня нельзя — официально я до сих пор в подчинении особого отдела Канцелярии Его Императорского Величества. Наволоцкий твердо пообещал, что пока не будет разрешен вопрос с Полиной Онциферовой, меня «попридержат». Но это, при условии, если я сам не во что не стану влезать и не побегу просить, чтобы мне дали какое-нибудь дело.

Так я и не влезаю. Сижу себе, бумажки переписываю. Как раз, когда вошел господин коллежский советник, закончил набросок последней главки «Формулы любви». Вечером принесу домой, девчонки прочитают все вслух, и примутся дополнять. Определенно, сценарий Горина был гораздо меньше, нежели наша «лирическая комедия». Вон, девчонки, обиженные на Калиостро за невнимательность к любящей его женщине, создали еще одну любовную линию, в результате которой Лоренца ушла к уездному лекарю Федышину. Я выразил сомнение — не сбежит ли она опять к своему любовнику, но барышни дружно заявили, что если доктор с ней обвенчается, так не сбежит. Полинка, ставшая нашим полноценным соавтором, немного посомневалась, но тоже присоединилась к подружкам.

А Стешка (забыл имя крестьянки, которую играла Захарова) уехала вместе с итальянцами, решив, что ее судьба теперь стать спутницей авантюристов.

Еще девчонок смущала дочь помещика Машенька, столько времени прожившая рядом с авантюристом? Не скомпрометировала ли себя? Но я твердо сказал, что если парень влюбился, ему будет плевать — скомпрометирована ли его возлюбленная, или нет. Главное, чтобы он знал, что барышня его любит.

— Как всегда, Иван Александрович весь в трудах! — произнес Бобрищев-Пушкин, пожимая мне руку.

— Это уж точно, — отозвался я, вспоминая соответствующий моменту ответ: — В трудах, аки пчел!

Бобрищев-Пушкин уселся на стул, пристально посмотрел на меня. Ага, мой начальник не просто поболтать хочет, а что-то от меня хочет. Надеюсь, не начнет задавать вопросы, касательно произведений господина Максимова? Не надо быть следователем, чтобы догадаться — не слишком ли много писанины у Чернавского, если он никакого дела не ведет?

Но коллежский советник спросил о другом. И вопрос странный задал.

— Иван Александрович, вам какое направление в живописи ближе?

— В смысле? — не понял я. Подумав пару секунд, пожал плечами: — А я живопись вообще на направления не делю. Если мне что-то нравится, значит, просто нравится, неважно — романтизм это, или классицизм. Карл Брюллов — это у нас кто? Или Кипренский? Можно хоть сюда отнести, хоть туда.

— А к самым новым направлениям как относитесь? — не унимался Бобрищев-Пушкин.

Вот ведь, зараза. Что у нас нынче за новые направления? Сейчас ляпну что-нибудь о кубизме, о футуризме.

— Александр Михайлович, вы мне конкретную картину назовите, и художника, — попросил я. — А еще лучше — если напрямую скажете, с чего вы мне странные вопросы задаете?

Бобрищев-Пушкин мой второй вопрос проигнорировал, ответив на первый.

— Вы слышали о художнике Эдуарде Мане?

— Александр Михайлович, вы что, меня за недоучку держите? — обиделся я. — Как же не слышать? Мане — основоположник импрессионизма. А уж его «Завтрак на траве» — интересная вещь. Знаю, что она скандал вызвала, но работа очень хорошая. А мне у него больше всего картина «В лодке» нравится. А если вы про импрессионистов заговорили — так мне и Ренуар нравится, и Дега. А еще и Клод Моне интересен, и Сислей.

Увидев, что коллежский советник захлопал глазами, я спохватился:

— Жаль, конечно, что работы Мане и прочих я только в репродукциях видел, но, надеюсь, что как только получу отпуск, то обязательно съезжу с женой в Париж, посмотрю на эту красоту. А если, — проговорил я мечтательно, — удастся заказать портрет супруги у кого-то из этих мастеров — будет совсем прекрасно. Эдуард Мане, насколько я знаю, уже умер, но Ренуар жив-здоров. Можно бы и Клоду Моне, но у него все больше соборы в тумане, да лилии. А женщины — они непременно под зонтиками, лиц не рассмотреть. Ежели, удастся Ренуару заказать портрет моей Лены — буду счастлив. Не все ему актрис рисовать. Впрочем… — призадумался я. — Если Лену чуть-чуть покрупнее написать, вполоборота, то и под зонтиком она красиво будет смотреться. Так что, я даже на Моне соглашусь. Еще бы от портрета кисти Сезанна не отказался, но тот человек капризный, может и отказаться.

— М-да… — протянул Бобрищев-Пушкин. — Озадачили вы меня. Признаюсь — вы первый из нашей судейской братии, кто не просто об импрессионистах слышал, но и картины их видел, пусть даже в репродукциях. Да и не только в судейской… Иван Сергеевич — уж на что западник, всю жизнь за границей провел, так и тот морщился, когда ему импрессионистов купить предлагали. Говорил, дескать, он такое живописью не признает, это мазилы, издевающиеся над публикой.

Что-то я опять недопонимаю. Неужели судейская братия настолько не образованна? Или до России попросту ветры импрессионизма и модернизма не долетели? Впрочем, могли пока и не долететь. Импрессионизм и во Франции-то пока не все воспринимают как направление в живописи, а уж у нас-то… А кто такой Иван Сергеевич? Уж, не Тургенев ли, часом? Тот, вроде, в позапрошлом году умер — я некролог еще по приезду в Череповец читал.

— Александр Михайлович, вы скажите — в чем суть вопроса? — недоумевал я. — Вам интересен мой культурный уровень?

Хотел еще спросить — вам что, господин коллежский советник, больше нечего делать?

— В вашем культурном уровне я нисколько не сомневался, — хмыкнул товарищ прокурора. — Пожалуй, он даже повыше моего будет. Я сам про импрессионистах только слышал, а из художников только Эдуарда Мане и знаю. И то, лишь из-за скандала. А вы, вишь, еще и других вспомнили. Ренуар там, Дега… Я о таких и не слышал.

— У Дега есть цикл про голубых танцовщиц. — сказал я, вспоминая картину из Пушкинского музея, потом процитировал: — И лишь, как прежде, девочки Дега, голубенькие поправляют перья[1].

Бобрищев-Пушкин только крякнул, глянул на меня с уважением и спросил:

— Иван Александрович, не желаете стать меценатом?

— Меценатом? — переспросил я. — Если купить картину — то надо смотреть. Если понравится, то можно и купить. А если просто какому-нибудь художнику на бедность подкинуть — не обессудьте, не дам. Хотя, — спохватился я. — Ежели художник бедный, но талантливый, то лучше ему заказ дать.

— Вот! — радостно вскинулся товарищ прокурора. — Я и хотел вас попросить, чтобы вы моему знакомцу заказик дали. Пусть он с вас портрет напишет, или с супруги вашей. Или — парный портрет.

— А вы ему тоже заказик дали? — невинно осведомился я.

— Я бы, конечно дал, — вздохнул коллежский советник. — Но у меня нынче и денег лишних нет — дачу семье на все лето снял, да и супруге новые веяния не нравятся. По ее мнению, если портрет, так чтобы солидно было, как в старые-добрые времена. Я тут подумал — а кто у нас может заказик дать? Чтобы и взгляд незашореный, новые направления не игнорировал, а еще — чтобы деньги водились. Получается, только вы. Вдруг вы себя захотите увековечить или молодую жену? Или Александр Иванович хочет парадный портрет написать — в мундире, при всех орденах?

— И сколько денег?

— Так хоть рублей тридцать или сорок. На крайний случай — путь двадцать. У парня с деньгами худо. Он в Европе был, вместе с матерью погостил у Репина — тот нынче в Париже, а теперь нужно в Москву ехать — там у него невеста. А без денег-то, сами понимаете.

Интересно, что за художник? В Европу ездил, у Репина, видите ли, погостил.

— А как фамилия художника?

— Фамилия вам ни о чем не скажет, — поморщился Бобрищев-Пушкин. — Начинающий, в Академии живописи учится. Серов его фамилия.

Что? Фамилия Серов мне ни о чем не скажет? Он меня за кого принимает? Заказики, видите ли, нужны? Да к нему, небось, очередь стоит. Или пока не стоит? Тридцать или сорок рублей… За портрет работы Серова миллионы долларов платят, а тут сорок рублей, а то и двадцать сойдет.

— Он что, молодой совсем? — догадался я.