Евгений Шалашов – Господин следователь 14 (страница 10)

Разумеется, бывают и другие причины, но они реже.

Причину бегства Полины Онцифировой я уже знаю — полнейшее равнодушие со стороны родителей, а поводом к бегству послужили стихи. Но вишь, какая девчонка скрытная. Готовилась, с кем-то договорилась. Пожалуй, один вопрос я все-таки задам. Но так, для проформы.

— Ваше превосходительство, раньше бывали случаи, чтобы Полина сбегала?

— Нет, никогда, — твердо ответил директор департамента. Подумав, добавил: — Мне, по крайней мере, о том неизвестно.

Значит, тяги к странствиям или стремления к бродяжничеству у нее нет, а иначе бы проявилось не в шестнадцать лет, а еще раньше. Есть какой-то специальный термин, означающий тягу с странствиям, но не вспомню.

— Тогда у меня вопросов больше нет, — хмыкнул я, отодвигая тарелку. — Еще, ваше превосходительство, счет за обед у нас пополам.

— И вы не желаете попенять мне, моей супруге за равнодушие? — удивился Онцифиров. — Или вы этого не заметили?

— Ну, ваше превосходительство, это бросается в глаза сразу. Вернее — не в глаза, а в уши.

— В каком смысле? — не понял действительный статский советник.

— В том смысле, что если мать и отец, ни разу не сказали в разговоре — моя дочь, наша дочь, а лишь по имени — Полина, либо — эта барышня, — пояснил я, не упомянув, что мамаша называла дочку еще и неблагодарной особой. — А уж когда я установил, что барышня пропала две недели назад — вернее, две с половиной, а вы обнаружили ее пропажу совсем недавно, что уж там говорить? Но мое дело не морализаторствовать, а вашу дочь разыскивать. Если бы морализаторство помогло мне в поиске — я бы сейчас только этим и занимался. А так, это лишняя трата времени. Когда я ее разыщу — а я уверен, что разыщу, пусть она сама вам все претензии предъявляет. Если, конечно, захочет вернуться в ваш дом.

— Что значит, если захочет? — удивился господин Онцифиров. — Разве вы, или полиция, не должны вернуть барышню в мой дом?

— Ваше превосходительство, — проникновенно сообщил я. — А мне не ставили такую задачу. Мое начальство отдало такой приказ: во-первых, отыскать Полину Андреевну Онцифирову, желательно живой и здоровой, а во-вторых, убедиться, что барышня не похищена злоумышленниками, чтобы стать средством для шантажа ее отца. Со второй частью задачи я уже справился. Барышню не похитили, не выманили каким-нибудь хитроумным способом, вроде объяснения в любви, она убежала добровольно. Над первой частью еще придется поработать.

Есть здесь один нюанс, о котором я умолчал. По делу о пропаже Полины, кроме меня и моего помощника из Сыскной полиции, работает еще и вся остальная полиция Санкт-Петербурга. Пусть она ищет девочку ни шатко, ни валко, но что-то делает. Так вот, ежели полиция отыщет девочку раньше меня, она обязательно вернет ее в дом отца. А куда ее еще деть?

Разумеется, перед господином директором Азиатского департамента изображаю полное равнодушие, но барышню мне очень жаль. А еще — я ей немножечко восхищаюсь. Все спланировала, отыскала себе союзника в лице прислуги, четко определила — куда бежать, где прятаться. Чем-то она мою Аньку напоминает.

— Интересный вы человек, Иван Александрович, — хмыкнул директор департамента. — Я оценил вашу самоуверенность, верю, что вы отыщите барышню, но тогда дозвольте спросить — а что вы станете делать, когда найдете Полину?

— Прежде всего, я должен убедиться, что она жива и здорова. Далее — уточню ее планы на будущую жизнь. А там — пусть начальство решает. Прикажет вернуть ее в отчий дом — так и сделаю. Нет — не обессудьте. Хочется ей от родителей бегать — так пусть бегает.

Снова вру. Если удастся отыскать барышню, вначале озадачу полицию, чтобы она взяла под надзор помещение, где скрывается Полина, чтобы она дальше не убежала, а уже потом доложу начальству.

— Да, вы абсолютно правы, — вздохнул Онцифиров. — Для меня в жизни главное служба. Касательно же супруги, так она никогда не любила свою дочь, с момента ее рождения.

Сказать — это плохо, мать просто обязана любить свою дочь? Так не скажу. Что изменится от моих слов? У меня-то в голове не укладывается — как же можно не любить своего ребенка? С мальчиком, предположим, еще допустим какой-то холодок, но тут же девчонка? Как же она росла, если ни мама, ни папа ее ни разу не обняли, не поцеловали?

А вот господин действительный статский советник явно их от меня ждет каких-то обличительных слов. Спрашивается, зачем? Скажу другое.

— Ну, что тут поделать? — хмыкнул я. — Ежели мать не любит свою дочь, ее никто любить не заставит. Отцам же порой некогда любить своих детей.

А может, девочка-то как раз и надеется, что ее кто-то любит? Нет, Полина давно поняла, что ее не любят.

— Мне, наверное, должно быть стыдно, что я не испытываю к Полине никаких чувств, но, к сожалению, я этого не стыжусь, — заметил Онцифиров.

— А я вас стыжу? — с неким удивлением (слегка деланным) спросил я. — Меня как-то назвали машиной. Вначале обиделся, а теперь я это считаю за комплимент. Мне, Ваше превосходительство, решительно все равно — любите вы свою дочь или нет. Я, скажем, заранее знаю — если бог даст, и у меня будет дочь, я ее стану очень любить. А вы, простите, для меня посторонний человек, пусть и знакомы с моим отцом.

Директор Азиатского департамента щелкнул пальцами, подзывая официанта:

— Еще графинчик, — приказал он. — А после подадите нам счет. Отдельно мне, отдельно этому господину.

— Мне можно и сразу, — велел я официанту. — А вместе со счетом еще и чашечку кофе.

Официант помчался выполнять заказ, а господин Онцифиров опять вздохнул:

— Иван Александрович, я хотел вам кое-что сказать… Но вы можете обещать, что это останется между нами?

— Простите, Ваше превосходительство, обещать не могу. Пообещаю — придется сохранять это в тайне, а тайн в моей службе быть не может. Я следователь, а не адвокат, не священник.

— Впрочем, как хотите, — махнул рукой Онцифиров. — В сущности, за давностью лет, мне уже все равно. Так вот — Полина, не моя дочь. Моя супруга — ей тогда было только двадцать лет, очень болезненно отреагировала на мой отказ занять должность при нашем посланнике в Бельгии — мне хотелось остаться здесь, работать в России и перейти в Азиатский департамент, и в этом случае я становился столоначальником, а перспективе — директором департамента. Дома я бываю нечасто, всегда в делах, возможность изменить у супруги была. Она даже просила меня дать ей развод, но какой там развод? Признаться в том, что тебе изменили — это позор. Потом ее любовник уехал в деревню, завел новую интрижку — причем, с какой-то крестьянкой! Мою жену это обидело ужасно. Она попросила у меня прощения, и я, как благородный человек, ее простил. Тем более, что и сам был виноват — вдовец, с двумя детьми, женился на молоденькой барышне, обманул ее ожидания. В сущности, я воспринял измену жены как наказание, потому что в первом браке я не всегда оставался верен супруге, все воздалось. Позже выяснилось, что Дарья Николаевна еще и беременна. Я считал, что если простил жену, то смогу не только принять чужого ребенка, но полюбить его, как своего, но так и не смог. Вначале упивался своим собственным великодушием, но не более. Потом… Смотрю на Полину, сразу же вспоминаю об измене жены. Разумеется, я ее не обижал, давал деньги на ее обновки, определил в одну из лучших — и самых дорогих гимназий. А про любовь… Так зачем ей моя любовь?

Директор департамент опять взял паузу. Я его не торопил.

— А моя супруга тоже не смогла полюбить свою дочь, она даже не смогла воспринять ее, как свою дочь. Мы с Дарьей это не обсуждали, но думаю, что она ненавидит своего любовника, которого любила, который ее бросил. И свою ненависть перенесла с него на свою дочь.

Ничего себе! Допускаю, что женщина изменила мужу, родила от любовника ребенка. Муж простил — ну, не простил, допустим, а принял, не захотел развода и скандала.

— Полина знает, что вы не ее отец? — спросил-таки я, стряхнув с лица равнодушие. Тем более, что это уже некая деталь.

— Сначала не знала, я сам ей не говорил, но как-то Дарья Николаевна, в очередном приступе гнева сообщила — мол, ты такая же мерзавка, как твой отец. И сказала, что она плод незаконной любви — ублюдок, а такие как она, все мерзавцы! Иной раз мне кажется, что супруга просто больна. Предлагал ей показаться врачу — куда там! Внешне — все хорошо, благопристойно.

Господи! Как же девочка жила-то в такой семье? Выдержала, не наложила на себя руки?

— Скажите, а девочка не пыталась отыскать своего родного отца? — поинтересовался я. — Возможно, она его нашла и тот решил забрать дочь себе?

— Она знает имя отца, но его уже не найти. Отец Полины был из знатного рода, он погиб, когда ей было четыре года. Если не ошибаюсь, в Хивинском походе.

Что? Знатного рода, погиб в Хивинском походе? Уж не тот ли самый…? Охренеть.

— Отцом Полины был князь Голицын? Сергей Борисович? Ротмистр? — решил уточнить я.

— А как вы догадались? — вытаращился Онцифиров.

— Так здесь все просто. Моя матушка во время учебы в гимназии была дружна с Софьей Голицыной, а ее брат погиб в Хивинском походе, при освобождении наших пленных. Офицеров погибло немного, а из знатного рода только один, князь Сергей Голицын.

Ох, Сергей Борисович… Не знаю, что бы такое и сказать. А сколько еще внебрачных детей ты оставил? Но упрекать я тебя не стану — какой спрос с покойника? И погиб достойно.