Евгений Шалашов – Господин следователь 10 (страница 37)

— Я так и подумал, — кивнул статский советник в отставке, положив на мой стол «The lancet». Название даже без перевода понятно, год 1878-й, как и говорил доктор, номер 4. Обложка скучная — без картинок, только с текстами, вроде анонсов. — Решил, что если Чернавский с сестрой не идут, так самому проще зайти.

— Еще раз прошу прощения, — замахал я руками. — И сам зашился, да и у Анны дел очень много.

Аттестат у нее теперь есть, в гимназию не ходит, сидит то у меня, то у Десятовых и учит французский язык и латынь. Я ее немного «попинал» — мол, еще немецкий понадобится, но она барышня обстоятельная, сказала — мол, если ей в Париж ехать, к Пастеру, то нужен французский, а латынь она вообще не изучала, а понадобится. А немецкий выучит позже, как время будет. А ведь выучит, я даже не сомневаюсь.

— Слышал, что ваша названная сестричка собирается в Санкт-Петербург уезжать, на курсы? — поинтересовался доктор. Посетовал: — Раньше-то мы с Аней почаще виделись, но в последнее время то она занята, а то у меня времени нет.

— Собирается, — кивнул я. — Только не на курсы, а собирается поступать в Женское медицинское училище при МВД.

— Даже не слышал про такое, — удивился доктор. — Были Женские курсы при академии, куда делись?

— Военный министр собирался их закрывать — денег нет, да и профиль не тот, а мой батюшка решил, что министерству внутренних дел медицинские курсы позарез нужны, — пояснил я. — Как же губерниям без квалифицированных акушерок, да без детских врачей? Мужчины на эти специальности не слишком охотно идут, а женщинам в самый раз. Подал ходатайство государю, поэтому курсы попросту превратили в училище.

— Похвально, молодец ваш батюшка, — похвалил товарища министра доктор. — Странно только, что курс в январе набирают.

— Так тут всем странно. Но дело, вроде бы в том, что нужно было педагогический состав сохранить, чтобы профессора не разбежались. А курс короткий — лекций побольше поставят, да семестр до самого августа продлят.

— Это да, выкрутятся, — махнул рукой доктор. — Но я, Иван Александрович, по другому поводу к вам пришел.

— А что такое? — удивился я. — С вашим Актом что-то не так?

— Да нет, с Актом все в порядке. Да и что с ним не так может быть? Я таких актов уже штук сто написал… Ну, может поменьше, но все равно, изрядно.

Определенно, желает Федышинский со мной о чем-то поговорить, но стесняется, мнется.

— Михаил Терентьевич, может, вам на богадельню деньги нужны? — вспомнил я ту нехорошую историю, из-за которой я едва не перестал уважать отставного военного лекаря, но, слава богу, все разрешилось. Сколько у меня с собой есть?

— На богадельню деньги всегда нужны, — повеселел эскулап. — Если есть лишние — так давайте, не откажусь.

Эх, вроде и не жалко, но все равно, убывает. Как же плохо, что не хватит гонораров на все то, что действительно требует денег. И на инвалидов надо, и на детей безнадзорных. Много на что. А еще на экспедицию на Кольский полуостров. Но немного — все лучше, чем ничего.

Покопавшись в карманах, опустошил бумажник и выдал Михаилу Терентьевичу рублей пятнадцать с серебряной мелочью. Федышинский аккуратно сложил бумажки, убрал в карман, а серебро отодвинул в мою сторону.

— Уж совсем-то вас грабить неудобно. А тут как раз вам на два обеда хватит.

Не стал говорить — что это мои не последние деньги, дома еще имеются, но не стал. Уже понял, что хвастаться своими доходами — дурной тон. Просто все сгреб обратно и распихал по карманам и спросил:

— А теперь колитесь, ваше высокородие, что стряслось?

— Ох уж эти ваши словечки, — покачал головой Федышинский. — Разговариваете так, словно вы в университетах не учились.

— Деградирую, я же вам уже говорил.

А может про деградацию я не ему говорил, а кому-то другому? Замечания по поводу моих словечек иной раз и Абрютин высказывает, и Лентовский, и Анна Николаевна Десятова и иные-прочие. Даже Анька и та порой уточняет термины.

Федышинский наконец-таки решился.

— Иван Александрович, помните, пару месяцев назад вы ко мне барышню посылали, на обследование?

Конечно помню. Забавная ситуация, такое не забывается. Барышня запрыгнула в койку к женатому любовнику, но не учла, что ее уже поджидают в засаде и жена хахаля, да еще и ее мать. А дальше — таскание за волосы, кошачьи бои, да еще и испорченная блузка. Вроде, шелковая, дорогая, а уж насколько дорогая — этого не упомню.

Чуть было не брякнул обо всем этом Федышинскому, но вовремя успел прикусить язык. А нет ли какой-то связи его вопроса и того, что мундир у старого эскулапа чистый, и рубашки свежие?

Приняв задумчивый вид, принялся старательно имитировать воспоминания.

— Конечно, всех подробностей я не помню, только основные детали. Да, пришла ко мне девушка, если не ошибаюсь, по имени Софья… отчество не упомню…

— Софья Ильинична Прыгунова, — подсказал доктор.

— Да-да, именно так, — закивал я. — Бытовая ссора. Дело здесь самое обыденное, не наше, а мирового судьи. И ущерб причиненный девушке меньше 500 рублей, и телесные повреждения небольшие. Но я, как исправляющий некоторые обязанности прокурора, имею право жалобу принять, а потом отправить ее по подследственности, к мировому судье. Не помню, под каким номером это в уложении, могу посмотреть…

— Не нужно номера, — в некотором раздражении сказал доктор и поторопил: — Вы суть скажите.

— Так суть-то проста, — хмыкнул я. — Жалобу я у барышни принял — если уж совсем точным быть, то сам я и составлял, потому что она неграмотная, но посоветовал к доктору сходить, чтобы тот причиненные побои или царапины зафиксировал. Иначе, ей у мирового судьи ничего не доказать. Она была одна, а против нее две соперницы. Стало быть, их показания перевесят, а если со справкой от доктора, тут уже совсем другое дело. Официальным документам доверяют больше, чем словам. А адрес ей ваш назвал, потому что других докторов не знаю. А что потом было, вы лучше меня знаете.

Ну да, Михаил Терентьевич, пребывавший в запое, при появлении барышни, начавшей обнажать телеса, поначалу решил, что у него белая горячка, а потом — что это происки следователя Чернавского. Месяц на меня дулся, потом простил.

— А что вы с самой жалобой сделали? — поинтересовался доктор. — Переслали?

— Не переслал. Мы с Софьей Ильиничной договорились, что жалобу я перешлю, когда у нее при себе справка от врача будет. Все вместе и отправлю, а иначе нет никакого смысла. Я ее жалобу даже регистрировать не стал. Если регистрировать — нужно и жалобу, и справку, чтобы вместе были. Но коли истица свои намерения не подтвердила, то подержал у себя бумагу месяц, а потом, как полагается по инструкции, уничтожил. А теперь, как я думаю, она и жалобу передумала подавать.

— Иван Александрович, а из-за чего ссора возникла? — спросил Федышинский, напряженно посмотрев мне в глаза.

А ведь похоже, что я прав. Замутил, господин доктор роман с молодой швеей, а теперь начал ревновать. Теоретически, имею полное право сказать, что при всем моем уважении к чинам, орденам и заслугам бывшего военного врача, разглашать служебные тайны не могу, не имею права. Но я служебные тайны разглашать не стану, но и Федышинского обижать не буду.

— Михаил Терентьевич, вы слишком многого от меня хотите, — сделал я невинный вид. — У меня была конкретная жалоба — девушку били и царапали две женщины. А уж каковы причины, так кто его ведает? Вероятно, какие-то производственные разборки. Может, клиентов не поделили, может, кто-то у кого-то выгодный заказ увел? Вы уж простите — не убили, не искалечили, так и слава богу. Если бы дело было мое — все бы подробности узнал, а так, к чему оно мне? Будет заседание мирового суда, так пусть Соколов выясняет — кто виноват, из-за чего и все прочее. Пришла бы Софья ко мне со справкой, скорее всего, поговорил бы с ней более обстоятельно, уточнил детали, возможно, что-нибудь бы еще написал. А так, что тут сказать? Если уж вам так интересно, зайдите к ней, да сами спросите. И повод хороший есть. Слышал, что она швея хорошая, берет недорого. Вон, за штаны, — вспомнил вдруг я, — три рубля, если со своей тканью. Я за свои брюки в три раза больше платил. Нужно как-нибудь зайти, спросить не сошьет ли она сюртук?

— Не шьет Соня сюртуки, только штаны да пиджаки, — покачал головой доктор. — Зато она сюртук обновить может, подшить…

Спохватившись — вроде, что-то не то ляпнул, притих.

Ишь ты, уже и Соня. Понятно, что не будет статский советник швею по имени-отчеству звать, но сказал бы — Сонька. Любопытственно.

Прямых вопросов задавать не стану, и так вижу, что доктор стесняется.

— А вы с Софьей Прыгуновой как виделись? Она что, насчет освидетельствования заходила? — прикинулся я шлангом. — Жалобу и сейчас не поздно подать — пусть зайдет, новую составлю, но коли все царапины зажили, так уже и смысла не вижу. И кофточку ей вряд ли компенсируют.

— Нет-нет, жалобу подавать не станет, передумала. Кофточку она зашила, почти не заметно, что рвали. А я так, из чистого любопытства, — засуетился Федышинский. — Встретил ее как-то, извинился за свое поведение. А она, пусть и простая швея, неграмотная, но человек хороший, добрый. Прошу прощения за беспокойство, пора.

Доктор ушел, а я похвалил себя, что сумел сдержаться. Не засмеялся, удержался от ненужных вопросов. Ишь, старый греховодник. Спутался с женщиной, которая ему в дочери годится. А вообще — не мое это дело. Доктор вдовец, Софья не замужем. Если молодую женщину все устраивает, то почему бы и нет?