Евгений Шалашов – Господин следователь 10 (страница 21)

— Пойдем-ка лучше домой, — решил я, поднимаясь с лавки. Собрался протянуть руку, но вспомнил, что женщина это не любит.

— И впрямь, пойдем домой, — согласилась женщина. — Заболталась я с тобой, а мне еще соседок кормить.

Мы пошли по дорожке, а я, между делом спросил:

— А что за соседок-то кормить?

— Есть у меня соседка — тетя Юля, под девяносто ей, — принялась рассказывать тетя Нина. — Плохая совсем, ничего не видит, почти не слышит. Ладно, что до уборной сама добредет, под себя не делает. Дочка у нее, Авдотьей звать, моего возраста, но умом не шибко сильна. Вроде бы — и дочка-то неродная, взяла крестьянскую девчонку, от которой мать отказалась. Но тут я не знаю. У тети Юли не спрашивала, врать не стану. И что, что дурочка? Зато Авдотья добрая очень, работящая. Полы помыть сможет, воды принесет, баню истопит, печку протопит. Вот, что плохо, так это то, что готовить не научилась. Разве что картошку отварит, но одной картошкой питаться, куда годится? Я раньше на четверых готовила, а теперь-то на троих. Наготовлю — там им и понесу. А что делать? Авдотья на огороде справно работает — картошку посадит, окучит, выкопает. Раньше-то у нас два огорода было, теперь один. Но нам, трем старухам, всего хватает — и картошки, и лука. Мне за Сидорушку пока пенсию платят — семь рублей в месяц, невелика, деньга-то, но много ли на троих надо? На курочку да на мясо по праздникам, на сахар с крупой.

Семь рублей — не так, чтобы плохо. Кухарка получает пять рублей в месяц. Но семь рублей на троих — маловато. Она что, пенсией с соседками делится?

— А у соседок какие-нибудь сбережения есть?

— Все сбережения, что были, у них еще до царской реформы вышли. У тети Юли муж столяром был, какие там сбережения? Она, пока на ногах была, что-то делала — белье стирала, венки плела на могилы, картошку с луком на базаре продавала. А что делать? Сама вдова, а дочку господь разумом обделил. Авдотью, когда она помоложе была, даже в няньки брали. Теперь устарела, не берут, боятся, как бы чего не вышло. А чего боятся-то? Вот, иной раз нанимают лужок обкосить, сено убрать. Девка она, хоть и старая, но силенок много. Кое-кто, по доброте своей, нанимает дрова поколоть, в поленницу сложить — за гривенник. Но дрова — это редкость, сам понимаешь. И гривенников лишних ни у кого нет. А так, помогаем, конечно, а что делать?

Вот это да. Я еще раз восхитился мужеством этой женщины. Потеряла детей, а теперь и мужа — ну, мужа, наверное, она давно потеряла, но сохранила и стойкость, и чувство юмора, и жизнелюбие. Другая бы замкнулась в себе, в своем горе, а эта еще и соседкам помогает. Таким женщинам нужно при жизни памятник ставить.

— Тетя Нина, давай я тебе денег дам? — предложил я, вспоминая, сколько меня денег в бумажнике. — Давай я тебе рублей тридцать дам? Ну, хотя бы десятку?

— Нет Ваня, денег не надо, — замахала руками женщина. — Не обижайся — вижу, что ты от чистого сердца, но еще родители покойные завещали — деньги за просто так не брать! С голода помирай, но милостыню не проси.

— Так я не милостыню, — обиделся я. — Сама же меня в племянники произвела, дом отписала. Читай, что помощь от родственника.

— А вот от родственника, тем более — от племянника, еще хуже. Старшие должны младшим помогать, а не младшие старшим. Это уже мой муж так решил, когда головой тронулся. Глупость, это я понимаю, но что поделать? Раз уж Сидорушка так решил, пусть так и будет. Пока он жив был, я соглашалась, а что же теперь-то поперек идти?

Помню-помню. С покойным супругом я и познакомился, когда Сидор Пантелеймонович ко мне с жалобой на соседей приходил. Дескать — хорька в его курятник запускают, а он курочек продает, чтобы детям помогать. и приходил ко мне с жалобой — дескать, у него курятник, он курочек да яйца продает, детям помогает. А то, что деток на свете давным-давно нет, старик позабыл.

— Теть Нина, а ты не себе возьми, — хмыкнул я. — Да, точно, я не тебе деньги предлагаю, а соседкам твоим — тетушке Юле, ну, для меня-то она бабушка, да ее дочери. Возьмешь?

Нина Николаевна остановилась, с некоторым удивлением посмотрела на меня. Подумав, сказала:

— А знаешь, для соседок, возьму. У них как раз чай закончился, и сахар. У Авдотьи-то именины скоро, порадуем девку.

Я радостно вытащил бумажник, выцарапал оттуда три десятки, протянул тете Нине. Но она, осторожно взяла лишь одну бумажку.

— И хватит этого. Но, так я тебе скажу — взяла у тебя первый раз, но и последний. Если бы не именины, так и для них бы не взяла.

— Тогда еще рубль возьми, серебряный, — выудил я из кармана твердый кругляшик. — Вот это, станем считать, не деньги, а подарок. Как же именины, да без подарка?

— Давай, что уж теперь, — усмехнулась Нина Николаевна. — Отдам Авдотье — скажу, лисичка на хвосте принесла, на именины. Она же, как ребенок! Пусть сама в лавку бежит, чего захочет, того и накупит. Зато радости у нее будет!

[1] Уцелеет. Главное кладбище, на котором хоронили первых лиц города исчезнет, а это существует до сих пор.

Глава 12

Никита-Кожемяка

Я сидел в допросной камере полицейского участка и думал — почему бы не поменять стул? В этом помещении провожу немало своего драгоценного времени, а сидеть на качающемся стуле невелико удовольствие. Пусть бы хоть табуретом заменили, что ли. Вспомнил, что еще и в прошлый раз думал об этом, но как закончил допрос, то благополучно забыл. Нет, на этот раз точно скажу Ухтомскому — пора, господин пристав мебель в допросной менять.

Итак, Никита Савельевич Коврижных, 27 лет от роду, православного вероисповедания, холостой, мещанин города Череповца…

— Никита Савельевич, а чем на жизнь зарабатываешь?

— Так это, кожемяка я, кожевенник, то есть…

А мог и сам догадаться. Парнище, сидевший напротив меня, хотя и одет довольно чисто и опрятно, но запах, исходивший от него — убойный. Я даже затрудняюсь сказать, что это за запах такой — не то дохлой кошки, не то каких-то химикалий. В общем, вонючий запах. А мне тут сиди, допрашивай, и терпи. Впрочем, если дышать ртом — то полегче.

Кожевенники в Череповце живут наособицу — на окраине города, у реки Ягорбы. У них там целая слободка — дворов пятнадцать. Если проходить мимо, а ветер дует с востока — хана. Милютин говорил, что некоторые жители требуют, чтобы слободку подальше от города перенесли, на другую сторону реки. Ну да, согласен, пахнет убойно, но как вот взять, да перенести? И без кожи-то как жить? Выделанные шкуры наших кожевенников (понятно, что не мужиков, а живности) дешевле, нежели привозные, а качество, говорят, наилучшее. Не зря же готовые изделия на корню скупают сапожные мастерские «магната» Пятибратова.

— Значит, Никита Савельевич, сегодня вы ударили гирей приказчика Трясунова Семена. Было такое?

— Какой-такой гирей? — возмутился кожевенник. — Кулаком я его вдарил! Если бы гирей — так сразу бы наповал. А он еще живой, в земской больнице. Я ж его сам в больницу-то и отнес.

Сам вдарил, сам же первую помощь и оказал, и в больницу отнес. Значит, умысла на совершение убийства не было, все произошло спонтанно. Что ж, коли помрет приказчик, то на суде зачтется.

— Кулаком? — хмыкнул я, посмотрев на руки парня. Вообще-то, таким кулачищем и без гири можно убить. Но у меня имеются сведения, что она была. — А мещанин Самохин, которому лавка принадлежит, говорит, что гирей.

— Так самого-то купца там не было, — хмыкнул Коврижных. — Откуда он может знать — гирей или кулаком?

Резонно. О гире я со слов городовых знаю, которые с Самохиным разговаривали и самого Никиту задерживали. Сам бы я обязательно эту гирю изъял как орудие преступления. Но мне все равно допрашивать потерпевшего, заодно выясню у медиков, чем ударили. Уж это-то они и без Федышинского определят. Ежели гиря, так схожу, изыму. Даже если ее помыли, для присяжных сойдет.

В принципе, с допроса потерпевшего мне и следовало начинать, но курьер, что прибежал от Ухтомского, доложил, что злоумышленник в участке, потерпевший в больнице, без сознания. Ну, коли без сознания, чего я к нему пойду? Схожу пока в полицейский участок, допрошу злодея. Стоп. Не допрошу, а опрошу, потому что, пока не открыто уголовное дело, следственных действий, вроде допроса, я проводить не имею права. А вот взять объяснение обязан. Потом можно сравнить, сопоставить. Покамест, нужно подобрать ключик к подозреваемому.

— Фамилия у тебя сибирская, — заметил я. — Возможно, предки вместе с Ермаком Сибирь покоряли.

— Точно, ваше благородие, сибирская, — отчего-то обрадовался кожевенник. — Но вы первый это заметили, а то, как услышат в первый раз, спрашивают — не из хохлов ли?

Охотно верю. Меня самого иной раз спрашивают — не из поляков ли я? Замаялся разъяснять, что из русопятых, а фамилию получил из-за предка, служилого дворянина, получившего имение на реке Чернавка.

— Странно, что не знают, — посетовал я вслух. — Ежели фамилия заканчивается на их, или на ых, вроде твоей, так однозначно — из Сибири. Черных, Майорских, Коврижных.

Это для меня просто определить истоки фамилии, но я, все-таки, в прошлой жизни истфак заканчивал и ономастикой увлекался, а здесь все, что не на ин или ев и ов заканчивается, считается нерусским.

— Не, не с Ермаком мы туда пришли, а от патриарха Никона убегали, — сообщил Никита. — Пращуры мои староверами были, а вот прадед от своих откололся, солдатом стал, а потом в России и жить остался, в Череповеси застрял.