Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 70)
– Говорите, вздуть меня собираетесь? – задумчиво переспросил я. – А где же медведь?
– Какой медведь? – слегка опешил коренастый.
– А вы, голубчик, роман графа Толстого не читали? – хмыкнул я и, как можно любезнее, пояснил: – Роман называется «Война и мир». Том не то первый, не то второй. И там повествуется, как пьяные офицеры привязали к квартальному надзирателю медведя и пустили их по Мойке, на льдине.
– Вы нам зубы не заговаривайте, – презрительно усмехнулся Сомов.
– Да я вам зубы не заговариваю, – вздохнул я. – Я к тому, что времена были другие. Все с рук сходило. Привязали офицеры квартального надзирателя – кстати, представителя правоохранительных органов – к медведю, отделались легким испугом. Кого-то в рядовые разжаловали, кого-то выслали. А вот вы, господа, изволили сказать, что собираетесь меня вздуть… И вздуть за то, что я свои обязанности выполнял. А это уже подпадает под действие указа государя императора от 9 августа 1878 года. Нападение на должностное лицо, исполнявшее свои обязанности…
– А вы нас указами не стращайте, – перебил меня Сомов. – Вы имеете дело с офицерами. Это вам не вашу гимназисточку дрюкать…
Эх, Сомов, лучше бы ты этого не говорил.
Известно, что драка только в кино длится долго, а в реальной жизни счет идет на секунды. Прямой удар в переносицу откинул кряжистого штабс-капитана назад. Он бы вообще упал, если бы сзади не стоял Сомов, послуживший буфером. Но и сынок покойного предводителя дворянства, получив в челюсть, ухнул на утоптанный снег.
Между мной и долговязым оказалось два тела, а оставшийся на ногах офицерик нервно сунул руку в карман и вытащил револьвер. Ах ты, сволочь такая!
И ведь не успеваю! Но тут раздался визг Нюшки, какой-то шум, а вслед за этим – истошный крик долговязого, потом выстрел.
Не думая, чего это он верещит, наступил на кого-то из поверженных, сблизился с долговязым и нанес апперкот в подбородок.
Нокаут. Можно и счет не вести – не встанет.
Откинув ногой револьвер, подскочил к девчонке. Взяв за плечи, посмотрел на лицо, на грудь. Кажется, крови не видно. Спросил:
– Ань, ты в порядке? Не ранило?
– Не-а, – ошалело ответила маленькая кухарка. – Испугалась и руку немного ошпарила.
Руку ошпарила? Неужели пулей задело?
– Показывай, где зацепило? – обеспокоенно спросил я, хватая девчонку за обе руки. Темно, ни черта не видно. – Где кровь?
– Да я говорю – ошпарила!
Только сейчас заметил, что около ног кухарки валяется самовар. Тот, что именуется «эгоистом». А я-то не понял, с чего это долговязый заверещал…
Прижав девчонку к себе, вздохнул:
– Анька, подруга ты моя боевая, хоть и маленькая. Ты что, офицера кипятком окатила?
– Ага. Я воду-то для вас вскипятила, думала, горяченького попьете. Жаль, маленький самовар, но мне большой-то не утащить.
Ну, Нюшка… Она же мне жизнь спасла.
– Давай-ка я холодненького приложу, – сказал я, собирая в горсть снег.
Ничего, не так все и страшно. Теперь нужно полицию звать.
Но не понадобилось. Полиция сама явилась.
Калитка с грохотом отворилась, во двор влетел младший городовой Савушкин. Следом фельдфебель Егорушкин.
– Мы тут рядышком шли. Слышим, стреляют, – выдохнул Фрол.
– Мать честная! – почесал затылок младший городовой. – В покойницкую везти али как?
Чего сразу в покойницкую-то? Еще сказали бы – в прорубь. Может, живы еще. Присмотревшись, узрел, что вся троица подает признаки жизни.
– Идите за санями, доктора поднимайте. И за исправником кого-нибудь отправьте.
Глава тридцать седьмая. Соломоново решение
После неприятного инцидента прошла неделя. За это время я успел два раза поцеловаться с Леночкой (матушка и тетушка отвлеклись), спел будущим родственницам еще одну песню из моего времени – на сей раз «Улетели листья с тополей» на стихи Николая Рубцова. Пока Ксения Глебовна и Анна Николаевна вытирали слезы, мы успели еще раз поцеловаться. Кажется, родственницы даже и углядели, но меня на сей раз не выгнали. Но это из важных дел…
А из рутинных – ничего интересного. Довел до ума бумаги в деле по обвинению в преднамеренном убийстве крестьянской вдовы Дарьи Ларионовой. Еще поругался с Нюшкой. Леночка, по моей просьбе, нашла «маленькой шоколаднице» репетитора по арифметике и русскому языку (договорилась с одной из гимназисток шестого класса), а моя «мелкая шоколадница» уперлась – мол, у ней самой лишних денег нет, а тратить чужие не стоит. Обозвал ее Масяней, так обиделась… Или сделала вид, что обиделась. Потом долго приставала – кто такая Масяня?
А мне, дураку, ничего в голову не пришло, кроме как пересказать ей сказку Валентина Катаева про цветик-семицветик. Заменил девочку Женю Масяней…
Теперь Нюшка исправно занимается главными науками, а еще ходит и бубнит:
Но самое главное, что закончился процесс по делу Зуевой. Подсудимую в зале суда не освободили, но…
Старшина присяжных сообщил, что на все три вопроса, поставленные судом: «Совершилось ли преступление? Виновна ли в нем подсудимая? С предумышлением ли она действовала?», двенадцать присяжных единодушно посчитали: «Да, совершилось. Да, виновна. Да, с предумышлением». А вот на четвертый вопрос – «Заслуживает ли снисхождения?» – голоса разделились. Ровно шестеро присяжных решили, что гувернантка заслуживает снисхождения, а шестеро, что нет. Но по закону, если половина заседателей дала утвердительный ответ, то коронный суд обязан принять решение в пользу обвиняемой. Стало быть, Любовь Кирилловна Зуева заслуживает снисхождения.
Судьи совещались часа два, и наконец Лентовский огласил приговор, сообщив, что, с учетом решения присяжных, а также всех смягчающих обстоятельств – явки с повинной, добровольного признания Любови Кирилловны, наличия у нее на иждивении старушки-матери и состояния аффекта (спорный момент, но сойдет), – она приговаривается к шести месяцам лишения свободы. С учетом трех месяцев отбывания предварительного заключения в окружной тюрьме – это ерунда.
А ведь если бы не дурость Сомова-младшего, ринувшегося «наказывать» судебного следователя, приговор мог быть куда суровее. Лет восемь. Ладно, пусть пять. Но не случилось. Присяжные отнюдь не дураки. Доказать, что Сомов-младший подложил гувернантке под подушку колечко на суде не смогли, но коли поручик отправился расправляться со следователем, прихватив дружков, что остается думать?
Итак, спустя неделю, проконсультировавшись с доктором, мы с начальником уездной полиции отправились в особняк Сомовых, превращенный во временный госпиталь.
Дворецкий (не прежний, а новый) пытался объяснить, мол, барыня отсутствует, а господа офицеры не принимают никого, но его попросту отстранили с дороги и поднялись на второй этаж, в малую гостиную.
Дождавшись, пока наши шинели и фуражки утвердят на вешалке, исправник сказал слуге:
– Пойди-ка, братец, скажи молодому барину и его друзьям, чтобы они были готовы нас принять через… – Посмотрев на настенные часы, Абрютин на секунду задумался, потом решил: – Пожалуй, трех минут им хватит. И пусть в одной комнате соберутся.
– Хотя бы пять, – вступился я за Сомова-младшего и его приятелей. – Может, отдыхают они? Как-никак раненые.
– Ладно, пусть пять минут, – смилостивился Абрютин. Укоризненно посмотрев на меня, Василий Яковлевич сказал: – Не раненые они, а изувеченные. Вот если бы вы им огнестрельные ранения нанесли, я бы так и сказал…
– Ну, как сумел, – сделал я обиженный вид, а исправник усмехнулся.
Над «ранеными» офицерами всю ночь колдовали доктора местной больницы. В принципе, ничего смертельного – один сломанный нос и две челюсти. Правда, у Сомова-младшего челюсть оказалась сломана в двух местах.
(Нюшка, узнав о травмах, предложила им передачку принести – мешочек сухариков. Она у меня добрая девочка.)
У всех троих эскулапы диагностировали сотрясения мозга. Но насколько серьезные, сказать не могу. Томографию-то никто не делал, все на глазок. Жаль, Федышинский в земской больнице не служит, он бы точнее сказал. Но мы с исправником пока не тревожили господ офицеров, давая им возможность отлежаться и встать на ноги.
Проводив взглядом дворецкого, Василий Яковлевич озабоченно сказал:
– Главное, чтобы они с горя не застрелились. Отписывайся потом.
– Что уж за горе-то такое, – хмыкнул я, вспоминая свое спортивное прошлое из того мира. У кого из боксеров не бывал ломан нос? Иные даже к врачу не обращались. Челюсти, разумеется, хуже. Увечья болезненные, придется питаться одними кашами.
– Позорище! Мало того, что втроем пошли бить одного гражданского чиновника, так еще сами и схлопотали, – покачал головой Абрютин. – У нас в полку за такое сразу бы на суд чести угодили… Нет, за такое даже на суд никто бы не позвал – слишком благородно, а только вызвали бы к командиру полка, а там бы сказали – собирайте манатки и проваливайте.
Не думаю, что в полку, в котором служил когда-то исправник (надо бы хоть спросить в каком именно?), так просто выгнать со службы офицера. Скорее всего, Василию Яковлевичу, офицеру-фронтовику, обидно за нынешнее поколение.
– Ладно, время прошло, – решил исправник. Посмотрев на меня, еще раз спросил: – Иван Александрович, ты точно жалобу подавать не станешь?