Евгений Шалашов – Десятый самозванец (страница 7)
– Знаю, рассказывал батька, – кивнул Тимофей, также понижая голос. – Казаки черкасские его выкликнули да люди лихие… А Пожарский-то, освободитель – он против Михайлы завсегда был.
– Откуда знаешь? – подозрительно прищурился Конюхов.
– Так говорю – батька рассказывал, – пояснил Тимоха. – Он же у князя Пожарского в ополчении был и Москву освобождал. Ну, а как Михайлу-то на престол избрали, то князь Дмитрий в немилость попал. В Думе окольничим сделали, ровно – кость кинули. А те, кто ляхам, да тушинскому вору задницу, да все остальное лизал, те в боярах-то и остались… Батя, почитай, года три вместе с ним ляхов гонял. Потом уж только, в Вологду служить назначили.
– Вот, видишь… – туманно изрек Константин. – Как все было-то. Так и сейчас, кто против Михайла царя, какие пакости, мыслит, может, к самозванцу тому и перекинуться…
– Может, – согласился Тимофей, но, решив оставить разговор, от которого все равно никакого толку, спросил о другом: – Что там, в нашем-то Приказе деется?
– Да вот, неверстаные, навроде меня, тебя ругмя ругают. Мол, из-за тебя, выскочки, денег им не дают.
– Это почему же, из-за меня? – удивился Тимофей.
– Ну, а кто же у нас старшой подьячий? – вопросом на вопрос ответил Конюхов, грустно поглядев на пустую скляницу.
Акундинов аж подскочил. А ведь, верно! Он, как старшой, заведовал теперь теми деньгами, что положены были на покупку перьев, чернил да бумаги. Если с умом подойти, то старшой, всегда мог заполучить какую-никакую денежку в свой кошелек. Ну, скажите, пожалуйста, кто разберет, из какого крыла у гуся брали перья? Чем, скажем, перья из левого крыла отличается от правого? А ведь, те, что из левого, ценились выше. Купчины, об этом прекрасно знали и, посему, оценивали такие перышки дороже. А бумага? Ну, кто будет разбирать – купил ты отличную бумагу или, просто хорошую, если брать не одной кипой, а двумя-тремя? А кто проверит расходы на неверстаных приказных, вроде Конюхова? Что, тот же Костка, не напишет расписку на три копейки, если дать ему две? Напишет! Еще как, напишет! Знает, что в следующий раз, его вообще не позовут. А кушать-то хочется…
А отпускалось, на все про все, сто рублей в год! Деньги, бешеные! Половину долга покроешь! Только вот, хранились те деньги у приказного казначея. А он, считай, третье лицо, после боярина да дьяка. А ведь казначей, деньги-то выдает не на год, а на полугодие! Только потом, сволочь, стребует с тебя расписки да купчие на все, до последней денежки! Как, отчитываться-то будешь? Ну, как деньги будут, то можно чего-нить да придумать…
…Утром Акундинов стоял в каморе, которую занимал казначей на пару с огромным железным сундуком.
– Здрав будь, Прохор Степаныч, – поприветствовал Тимофей, кланяясь старшему по возрасту и положению.
– И ты, будь, здрав… Тимофеюшка, – сощурил подслеповатые глаза казначей, не сразу узнавая гостя. – С чем пожаловал?
– Да вот, – виновато почесал голову Тимоха. – Заболел я вчерась…
– А, знаю-знаю, – добродушно засмеялся Прохор Степанович. – Старшинство свое отметил, да заболел… Бывает!
– Ну, скажешь тоже Прохор Степаныч … – деланно обиделся старший подьячий. – Будто бы я самый пропойца из пропойц…
– Ладно-ладно, – примирительно сказал старик. – Дело-то молодое, сам знаю. Знаю, что пить ты умеешь. Ну, чего пришел-то?
– Да вот, жалобился на меня Конюхов. Говорил, деньги из-за меня неверстанные получить не могут.
– Точно! – хлопнул себя по лбу казначей. – Тебе же теперя, деньги расходные нужно дать. На неверстаных подьячих, что перья гусиные изводят – по полкопейки в день. Ну, да сами перья, песок да бумагу – тоже тебе закупать. Сто рублев на год, по полста на каждое полугодие, – кивнул казначей и принялся открывать сундук тремя имевшимися у него ключами.
Дело это оказалось не таким уж и простым. Прохор Степанович морщился, слегка матерился, проворачивая ключи в каком-то странном порядке: вначале – средний, потом – левый и правый, а потом – опять средний…
– От, ведь, немцы, заразы, – привычно ругался старик, – понаделают же сундуков с секретами, а ты, как дурак, возись с ними.
– Ух, ты! И, как это ты, Прохор Степаныч, один, да с ними справляешься-то? – подивился Тимофей. – А я и не знал, что такие замки есть! Вот, мне бы ни в жисть не удалось. Все бы забыл, да перепутал…
– Да так вот и справляюсь, – ответствовал польщенный старик, но, будучи мужиком справедливым, заметил: – В приказе Большой казны замки еще хитрее. Не немцы делали, а англичане, еще при Иване Васильиче. У нас-то что – если ошибся, то можно все обратно переделать. Так у нас и деньги-то такие, что тьфу… Что же такое, получили за нонешний месяц с Москвы, да с посадов только двадцать тыщ? Курам на смех. (Тимофей, заслышав, что двадцать тыщ – это «курам смех», чуть не упал!) А там – из всей России свозят! Десятки, да сотни тыщ… Так в том сундуке, самом большом, если ошибешься, то пистоль в тебя стрельнет…
– Ну и ну, – покрутил головой Тимофей. – Это же надо, такое удумать?
– Вот те и ну. Англичане, они, на разные премудрые хитрости – самые хитрожопые будут! Ладненько, забирай свои деньги, – вытащил казначей из сундука увесистый мешок. – Тут, пять тысяч копеечек. Считать будешь, али, на слово поверишь?
– Ну что ты, Прохор Степанович, – заотнекивался Тимоха, представив, сколько времени он будет пересчитывать каждую «чешуйку». – Да разве же я не верю? Токмо, – робко попросил он, – А нельзя ли мне не пятьдесят рублев, а сразу, всю сотню выдать?
– А на что тебе, сто-то рублев? – удивился старик. – Ты и эти-то деньги не скоро потратишь. Хорошо, ежели, к Пасхе. Бумаги в приказе – завались. Перья в октябре покупать – невыгодно. Гусь-то, линялый идет, щипаный. И то, мы их в сентябре брали. Ну, чернила, там. Так ить, чернила-то не водка, пить их, что ли? Вот, когда потратишь, да расписки с подьячих предъявишь, так и вторую полусотню возьмешь.
– Ну-у, Прохор Степаныч… – заканючил Тимоха, как ребенок, что просит у мамки сладкого петушка на палочке. – Выдал бы, что ли…
– Где ж ты их держать-то будешь? В твоей-то каморе, только простой сундук стоит. Моя бы власть, так я тебе не по полста, а только бы по десять рублей давал. А ежели, скажем, украдут их у тебя? Если, десять украдут, то ладно, не такая потеря. Да за десять не всякий тать и в камору под замок полезет. А пятьдесят? Кое-кто на такие деньги десять лет прожить сможет.
– Ну, Прохор Степанович, оч-чень надо! – чиркнул Тимофей себя ребром ладони по горлу. – Пятьдесят-то рублев – на подьячих, а еще пятьдесят… Ну, очень! А украдут – так ведь рассчитаюсь, поди. Куда же я денусь-то? Мне что, на правеж охота?
– Это точно, – согласился казначей. – Батогов всыпят, да из жалованья вычтут… Купить чего удумал? – поинтересовался догадливый старик, который, вроде бы, поддался на уговоры.
– Эх, догадливый же ты человек, Прохор Степаныч, – восхитился Тимофей. – Сразу, в самое нутро зришь…
– Ну так, Чего тут непонятного-то? – засмеялся казначей, теперь уж совсем подобревший. – Ну, тогда уж скажи – чего покупать-то надумал?
– Да вот, дом совсем плох, – закручинился Акундинов. – Весь сырой, со стен течет, гниль кругом. Летом три венца перебрал, оказалось – все надо менять. А за новый сруб сейчас двадцать рублев просят. Ну, сруб купить, да – туда-сюда…
– А как возвертать-то будешь? – поинтересовался казначей. – У тебя ж жалованье-тридцать рублев в год.
– Так у Таньки-то у моей, от приданного, кое-что осталось. Домишко есть в Вологде, от ейного деда-епископа завещанный, – продолжал врать Тимоха. – Много-то за него не дадут, но и десять рублев – деньги. Ну, а остальное, как-нибудь. Жили же мы раньше на десять рублев в год.
То, что Тимофей был женат на внучке покойного епископа, уже не в первый раз сослужило добрую службу. Казначей, немного подумав, вытащил из сундука еще один мешок.
– Ну, – пиши расписку, – сказал старик, закрывая сундук и указывая на стоявшую в углу конторку, где желтели листы самой дешевой бумаги в осьмушку. – Так, мол и так, взял старший подьячий, имярек, сто рублев, в чем – расписуюсь. Ну, сам знаешь, что писать.
Акундинов, старательно нажимая на плохо очиненное перышко, вывел расписку. Плохо чиненое перо брызгало и царапало бумагу. Когда закончил, не удержался и спросил:
– Прохор Степаныч, может, тебе кого из писцов прислать, перо-то очинить? Или – давай, я сам…
– Иди себе, – махнул рукой старик, – пером-то этим я уже года два пользуюсь. Вот, как совсем сносится, так я новое-то и очиню. А пока – и старым хорошо.
Акундинов, пожал плечами, но вслух говорить ничего не стал. У каждой зверушки – свои игрушки.
Что же, сто рублев есть. Где бы взять еще сто? Пока ничего мудрого в голову не лезло. Потому, к неудовольствию супруги, вернувшись со службы Тимофей опять пил «горькую» с постояльцем-собутыльником. Что бы избежать попреков, мужики снова ушли в чулан. В запале, даже не взяли никаких закусок-заедок, поэтому пришлось обойтись рукавом, занюхивая им выпитые чарки. После третьей захотелось выговориться.
– Я ведь, Константин, в кости проигрался, – начал Тимофей. – Вот, думаю, что же теперь и делать-то?
– Много? – искренне обеспокоился друг-приятель и, по доброте души предложил. – У меня вроде, копеек пять осталось – у Татьяны прибраны. Только свистни – так хоть сейчас и приволоку. А, нет, – оборвал свой порыв Костка, тяжко вздохнув, – пока, не приволоку…. Пока пьяный – Танька мне денег не даст. Проверено. До завтра придется ждать…