Евгений Шалашов – Десятый самозванец (страница 14)
– Ну, ладно бы вы меня обыграли, – глядя в глаза умирающего, проговорил Тимоха. – Хрен с ним, кости воровские подсунули… Ладно, сам виноват, раз играть с жуликами сел. Ладно, обыграли дурака так, что он последнюю рубаху вам отдал… Так зачем же было во второй-то раз обманывать? Ну, откуда ж такая сволочь-то берется?
– Попа… – едва простонал Федот, изо рта которого уже потекла кровь, – попа приведи, покаяться хочу, перед смертью… Приведи, а я – никому не скажу, что это ты меня…
– Не попа тебе, а по́пу! Задницу! Как собака худая, без покаяния умрешь, – зло улыбнулся Акундинов.
«Каяться он будет, как же! – злобно подумал Тимофей. – Так вот, нагрешат, да покаются, да все грехи спишут! Нет уж, без покаяния, да без причастия обойдется!»
– Ну, хоть сам, что ли, исповедь-то прими, – настаивал раненый, пытаясь схватить Тимофея за ногу. – Виноват я перед тобой, обмануть хотел…
– Так значит, не было стрельцов-то? – усмехнулся Акундинов, одной рукой придерживая саблю, а второй – обшаривая одежду у мужика.
– Прости…
– Прощу, – пообещал Тимофей, вытаскивая из живота саблю и вытирая лезвие о нижнюю рубаху раненого. – Если скажешь, где деньги схоронил…
– Деньги… – начал раненый, но завершить фразу не успел… Кровь, шедшая тоненькой струйкой изо рта вздулась вдруг пузырем, а потом – пузырь опал и, кровь перестала течь. Зрачки Федота, расширились и превратились в мутное стекло, в котором отразились первые вечерние звезды…
– От, ведь, сволочь, какая! – выругался Тимофей, пнув безжизненное тело ногой. – И, помереть-то, как следует не сумел!
– Ой, Тимоша, да что же ты наделал-то? – послышался голос Коски, появившегося из-за угла с двумя кожаными флягами в руках. – Ох, ты, господи, да что же теперь будет-то?
– Заткни хлебало да не причитай, – оборвал его Акундинов, обшаривая тело цыгана и снимая с того широкий кожаный пояс, в котором что-то позвякивало. Потом, снял с атамана кожаную кису.
– Тимоша, да как же ты так? – продолжал скулить Костка, прижав к себе фляги, будто младенцев.
– А так… – хмуро обронил тот, ссыпая в собственный кошель добычу, которой, было, негусто – штуки три ефимка, да рубля на два чешуек. Потом, немного подумав, развязал свой кафтан и повязал вокруг рубахи пояс цыгана – очень уж удобный и, незаметный!
– Скажи-ка, целовальник-то там один, али – нет? – спросил Акундинов. – Много народу-то в кабаке?
– Порядочно, – ответил приятель. – А, на кой тебе?
– Да теперь уж и незачем. Хотел, было, с кабатчиком-подлецом еще поквитаться, но – не судьба. Пусть живет, паскуда! – выдохнул Тимофей, подходя к побродяжке, которая, так и продолжала спать. – Костка, бабу хочешь?
– Да ты, что Тимоша, какая баба? – остолбенел тот. – Бежать нам нужно! А, если зайдет кто?
– Эт-то, точно, – с сожалением согласился Тимофей, отворачиваясь от женщины. Но та, на свою беду, решила проснуться.
– Парни, а чё тут деется-то? – приподняла пьянчужка голову и обвела двор мутным взглядом. Увидев тела, заорала хриплым с перепоя голосом: – Ой, лихоньки!
– Ах ты, курва, старая, – мгновенно повернулся Акундинов к бабе, хватая ее за горло. – Молчи, дура!
Насмерть перепуганная баба утробно пискнула и вытаращила глаза.
– Так вот, молча и лежи… – буркнул Тимоха, отпуская бабу. – Смотри у меня… – показал ей кулак, – язык выдеру!
Та продолжала таращиться, напустивши от испуга лужу…
– Да ладно, – примирительно сказал Костка, подходя поближе. – Никому она не скажет.
– Ну, живи, тогда, – разрешил Тимофей, отходя от бабы. Подобрав саблю, стал чистить ее о кафтан убитого Федота.
Побирушка успокоилась, решив, что убивать ее не собираются:
– Не боись, парни. Никому ни словечка не скажу, – пообещала она. – Я, как рыба об лед… Ничего не видела, ничего не слышала и, знать ничего не знаю… Только, – умоляюще попросила она, – поднес бы ты винца зелененького. А то, что-то мне совсем тошно.
– Поднесу уж, – согласно кивнул Акундинов и велел Конюхову: – Дай ей хлебнуть…
Костка, откупорив фляжку, подал ее бабе. Та, с довольным видом присосалась к горлышку и сделала один длиннющий глоток, потом, второй, третий…
– Хватит, хватит, – забеспокоился Конюхов, отбирая баклагу. – Ишь, присосалась-то, как пиявка к голой жопе.
– Хлебнула? – спросил у бабы Тимофей. – Куда же в тебя и влезает?
– Ух, красота! – довольно заулыбалась пьянчужка, показывая редкие зубы. – Теперь, можно бы и мужичка… Как, парни? Может, еще глоточек дадите, дык я бы вам обоим и дала…
У Акундинова, от одного вида ее щербатой пасти с гнилыми зубами, всякое желание улетучилось.
– Да, пошла бы ты… полем, да через ясный пень… – буркнул он.
– Ты, Тимошенька, мной-то не гнушайся, – захихикала баба, – а то, гляди, потом-то, может и такой у тебя бабы не будет. Вспомнишь меня, Катюху-то, сла-а-день-кую!
– Вспомню-вспомню, – кивнул, было, Акундинов, уходя, но спохватился. – Имя-то мое, откуда знаешь?
– Дык, когда пил ты давеча, с Федотом, дык и услышала, – преданно посмотрела пьяная шлюха. – А потом, что было, не помнишь, разве? Я же тебя, хи-хи, когда ты в кости-то продулся, вместе с Федотом да цыганом и удоволивала. Ты, не сумлевайся, я молчать буду, особливо, если ты мне еще глотнуть-то дашь. Хошь, на кресте поклянусь?
– Ну, поклянись, – согласился Тимофей, напрочь, не помнивший – когда это они успели «удоволиться»? – А крест-то у тебя есть? Али, пропила?
– Да как можно-то? – возмутилась женщина. – Вот, гляди, – вытащила она из-под ворота крест на кожаном ремешке… Вот, мол, крест святой, что никакого убивцу Тимошку-приказного я не видела! Поклястся, а?
Кажется, бабу, «догнало» с пары-то глотков и, теперь она уже не соображает, что говорит. Да такая клятва – хуже любого оговора!
– Дай-ка, крест я твой гляну, – наклонился к ней Акундинов и, взяв ремешок обеими руками, потянул на себя, затягивая его на прыщавой, давно не мытой шее…
Душить Тимофею еще не приходилось. Потому, баба захрипела, задергалась и вцепилась зубами в его руку. А тут еще и придурок, Костка, – подскочил и стал оттаскивать друга от бабы, отчего прелый ремешок натянулся, как струна, а потом лопнул…
Недодушенная баба упала на спину, откашливаясь и отплевываясь. Конюхов, не удержавшись на ногах, повалился на спину, увлекая за собой Акундинова. Разъярившийся Тимоха, вырвавшись из захвата приятеля, обернулся и ударил того кулаком в зубы. Потом, озлившись, выхватил саблю и, полоснул клинком по бабе один раз, потом другой, третий…
– Тимоша, Тимоша! – испуганно кричал Костка, хватая его сзади поперек туловища. – Опомнись, да что же ты творишь-то? Ты же ее насмерть, уделаешь!
Акундинов, попытался стряхнуть с себя друга, но тот держался, как клещ. А не удержался бы, так еще и неизвестно – а не полоснул бы и его, в горячке?
– Ладно, ладно, – забормотал Тимофей, успокоившись и уронив саблю. – Все!
Костка помедлил, но руки разжал. Потом, не замечая разбитого рта, проворно пробежал по дворику и выглянув за угол, стал подбирать фляги:
– Утекать надо! И, побыстрее, пока кто-нибудь не нагрянул! Стрельцы зайдут, да увидят такое, так они и спрашивать не будут, а просто возьмут, да и пальнут в нас обоих! – Дай-ка, сюда, – взял Акундинов одну из баклажек и, основательно приложился.
– Тимоша, ну, давай же быстрее. Увидит кто! – в нетерпении перебирал ногами Костка, торопя друга до тех пор, пока тот не прыгнул в седло…
Оставив лошадей во дворе, приятели вошли в избу и уныло расселись по разным лавкам. Осенью вечер наступает быстро и, очень скоро, за слюдяным окошечком стало темно.
– Зябко, чего-то, – поежился Конюхов. – Может, печь истопить?
С утра, ни тот, ни другой не соизволили это сделать.
– Топи, – равнодушно отозвался Тимофей.
Константин сбегал во двор, притащил охапку поленьев и быстро разжег печку. Сразу же стало веселее. То ли – от тепла, то ли от – света пламени, то ли – от гудения в трубе…
Костка, присевши около устья, стал любоваться пламенем, подкидывая, время от времени поленья. Друзья молчали…
– Тимоша, а у тебя весь кафтан в крови, – прервал молчание Конюхов. – Теперь ведь, и не отстирать…
Акундинов, молча снял с себя кафтан и, особо не раздумывая, бросил его в огонь. В избе сразу же запахло паленой шерстью.
– Ты чего это? – удивился Костка. – Крепкая одежа-то…
– А, на хрен, – отмахнулся Тимоха. – Кафтан-то старый, отцовский. В сенях висел, на гвозде. Уж не знаю, как хмырь-то его не углядел. Мой-то, тут, под лавкой лежит. Этот-то я нарочно надел, что бы выбросить, если, что…
Акундинов вытащил собственный кафтан, встряхнул его и надел на себя.
– Ух ты, а хитер-бобер! – восхитился Костка. – Я бы до такого не додумался…
– Ладно, – вздохнул Тимофей. – Тащи фляжку, что ли. Выпьем – за упокой душ, убиенных.
Когда сели за скудный стол, налив водку в уцелевшие щербатые кружки и молча, не чокаясь, выпили. Конюхов, захрустев луковицей, обнаруженной в углу, спросил:
– А бабу-то? Может, не стоило убивать-то? Жила бы себе, пьянчужка, да жила… Чего ты ее сразу, душить-то кинулся? Да еще и мне, вроде бы, зуб вышиб, – вспомнил вдруг Конюхов и, сунул палец в рот. Внимательно перетрогав все зубы, радостно сообщил: – Не, не вышиб! Так, расшатал только, так ничего, врастет!