Евгений Щёлоков – Рубикон (страница 2)

— Майор Соболева, — произнёс Невил, поднимаясь навстречу вошедшей женщине, — Ирина сказала, что у вас информация чрезвычайной важности, требующая моего личного, немедленного внимания. Что случилось?

Соболева молча положила на его стол планшет с результатами сканирования и генетическим анализом.

Невил читал молча, и Соболева, наблюдая за его лицом, видела, как оно медленно, но необратимо меняется — от привычной сосредоточенной сдержанности человека, принимающего очередной оперативный доклад, к чему-то похожему на медленно наступающий шок, обнажающий под маской командующего живого, страдающего человека.

— Это ошибка, — произнёс он наконец, но в его голосе не было убеждённости — лишь отчаянная надежда на то, что произнесённые слова окажутся правдой. — Это должна быть ошибка, майор. Генетический анализ, аппаратура нового поколения, только что разработанная… слишком много переменных для стопроцентной уверенности.

— Адмирал, — тихо ответила Соболева, — мы провели проверку трижды, разными методами. Результат неизменен. Это тело адмирала Долгина. И оно, судя по расположению обнаружения, показаниям сканера и логике событий, было последним, что уничтожило центральный координатор Левиафана — то есть, по сути, спасло исход битвы при Гранаде-3. Спасло всех нас.

Невил медленно опустился обратно в кресло, глядя на портрет старого друга на стене напротив.

— Он был жив, — произнёс он тихим, надтреснутым голосом. — Все эти два года, что мы считали его погибшим при Новой Веге, он был жив. Заперт в теле того, что он ненавидел больше всего на свете. Наблюдал, как это тело убивает наших людей. И когда он наконец, после двух лет ада, о котором мы даже не подозревали, нашёл способ сделать хоть что-то — хоть что-то, — он подарил нам победу. А потом наши же люди застрелили его, не узнав, не поняв, кто перед ними.

Он замолчал надолго, и Соболева, зная границы своей компетенции в подобных ситуациях, не решалась нарушить это молчание.

— Три года, — произнёс наконец Невил, и в его голосе теперь звучала не скорбь, а нечто более твёрдое, более острое, — три года я считал, что потерял его у Новой Веги. А оказывается, он был величайшим героем всей этой кампании — и умер, так и не будучи узнанным даже нами.

Он поднял взгляд на Соболеву, и в его глазах она увидела то, что, как ей предстояло понять уже очень скоро, станет главной движущей силой всех последующих событий: не просто скорбь, но острое, жгучее чувство вины, требующее искупления.

— Второй вывод, майор, — произнёс Невил медленно. — Вы сказали, что если сознание Долгина смогло выжить внутри тела захватчика, значит, теоретически не потеряны и другие. Вы уверены в этом заключении?

— Настолько, насколько вообще можно быть уверенным на основе одного подтверждённого случая, адмирал. Но да. Я в это верю.

Невил долго молчал, глядя на портрет друга, а затем произнёс слова, что определили весь дальнейший ход операции «Рубикон» и, как окажется много позже, весь дальнейший ход его собственной жизни.

— Тогда мы найдём способ их вернуть, майор Соболева. Столько, сколько сможем. Считайте это моим личным приказом, вне зависимости от того, что скажет по этому поводу штаб или Совет. Мы в долгу перед Александром. Перед всеми, кто до сих пор заперт там, внутри чужих тел, и ждёт хоть какого-то шанса.

Часть первая. Операция «Рубикон»

Глава 1. Дом, который выстоял

На Земле, в том же скромном квартале Новосибирска, где Елена Ортега вот уже шесть лет растила двоих сыновей на вдовью пенсию погибшего капитана, жизнь текла теперь в ритме, который три года назад показался бы немыслимым даже видавшим виды ветеранам первых лет войны.

Всеобщая воинская повинность, введённая полтора года назад решением Совета Конфедерации, изменила саму ткань повседневности. Каждый гражданин, достигший восемнадцати лет, обязан был пройти либо военную службу, либо, в случае признанной негодности, трудовую мобилизацию на военных предприятиях. Карточная система, и без того жёсткая после Новой Веги, ужесточилась ещё сильнее: мясо теперь выдавалось по особым талонам не чаще двух раз в неделю, свежие фрукты стали редкостью даже для тех, кто мог себе позволить их за немалую цену на чёрном рынке.

— Мам, — пятнадцатилетний Нил стоял на пороге кухни, всё ещё в форме кадетского класса при местной школе. Форме, которую он носил с той гордостью, что заставляла Елену сжиматься от тревоги каждый раз, когда она видела сына в этой одежде. — Мам, я подал документы в подготовительный класс военной академии. Приёмная комиссия сказала, что рассмотрит их через месяц.

Елена, стоявшая у плиты с кастрюлей, давно опостылевшей всем троим овсянки, единственного, что можно было приготовить в достаточном количестве при нынешних нормах довольствия, замерла, не оборачиваясь.

— Нил, тебе пятнадцать лет.

— В академию принимают с шестнадцати на подготовительный курс, — быстро ответил он, будто отрепетировал этот разговор заранее, а он, вероятно, действительно репетировал его не один день. — Через год мне будет шестнадцать. Я просто хочу, чтобы документы были готовы заранее.

Тринадцатилетний Норман, до этого молча ковырявший вилкой в своей тарелке, поднял голову.

— Мам, скажи ему, что это глупо.

— Заткнись, Норман, — резко бросил Нил.

— Это ты заткнись! — вспыхнул младший брат. — Ты хочешь пойти воевать с теми же тварями, что убили папу! Тебя же тоже убьют!

— Хватит! — Елена наконец обернулась, и оба мальчика мгновенно замолчали, увидев выражение её лица, то самое выражение, что появлялось у неё каждый раз, когда разговор заходил слишком близко к теме, которую она предпочла бы никогда больше не обсуждать.

Она поставила кастрюлю на стол и села напротив старшего сына, глядя на него — уже почти взрослого молодого человека с отцовскими тёмными волосами и тем же серьёзным, немного тяжёлым взглядом, что она помнила по фотографиям молодого Дэвида Ортеги на первом курсе флотской академии.

— Нил, — произнесла она тихо, — я не могу тебе запретить. Через год ты будешь достаточно взрослым, чтобы принимать это решение самостоятельно, и закон об обязательной службе всё равно заберёт тебя в восемнадцать, если война к тому времени не закончится. Но я хочу, чтобы ты понимал: твой отец не хотел бы, чтобы ты шёл в академию из ненависти. Он бы хотел, чтобы ты шёл туда, если вообще шёл, потому что веришь, что можешь что-то изменить. А не потому, что жаждешь мести.

Нил долго молчал, глядя в свою тарелку.

— А если и то, и другое, мам? — спросил он наконец, тихо, без прежнего вызова в голосе. — Если я хочу изменить что-то, и мне это легче делать, потому что я их ненавижу?

Елена не нашла, что ответить. Она лишь протянула руку через стол и сжала ладонь сына, чувствуя, как груз этой бесконечной войны продолжает калечить её детей так же неотвратимо, как некогда искалечил и убил их отца — просто более медленным, более растянутым во времени способом.

Глава 2. Совет и мораторий

В зале заседаний Совета Земной Конфедерации, том самом, где шесть лет назад Долгин впервые доложил о начале войны, а три года назад Невил отстаивал план обороны Гранады-3, теперь разворачивалось противостояние иного рода, не между военными и гражданскими, а между двумя фракциями самого гражданского руководства, каждая из которых по-своему пыталась спасти Конфедерацию от истощения, вызванного шестью годами непрекращающейся войны.

— Госпожа Брандт, — голос министра экономики Юлии Стрельцовой звенел от с трудом сдерживаемого раздражения, — ваш мораторий на колонизацию душит экономику Конфедерации быстрее, чем это делает сама война! У нас есть освобождённые территории — Гефест-3, десятки аванпостов вдоль вектора прежнего вторжения Хло, — богатые ресурсами, готовые к заселению, а вы блокируете любые попытки их освоения из-за теоретических страхов!

Хелена Брандт, чьё лицо за прошедшие годы избороздили морщины, свидетельствующие о бремени решений, что легли на её плечи с самого первого дня контакта с Хло, отвечала с той же непреклонной твёрдостью, что отличала её всегда.

— Теоретических, госпожа Стрельцова? — переспросила она. — Новая Вега тоже казалась «готовой к заселению». Двести пятьдесят тысяч человек погибли там отчасти потому, что мы недооценили риски скорого освоения территорий, граничащих с активностью Хло. Мы находим руины предтеч практически на каждой планете, представляющей интерес для колонизации, — и мы до сих пор не понимаем, какая связь существует между этими руинами и появлением самой расы Хло. Пока эта загадка не разрешена, я не позволю повторить катастрофу.

— А пока вы «не позволяете», — парировала Стрельцова, — заводы работают на треть мощности из-за нехватки сырья, которое мы могли бы добывать на освобождённых мирах! Люди голодают, еду выдают по карточкам, госпожа советник! Сколько ещё протестов должно произойти на улицах Берлина, Вашингтона, Новосибирска и Пекина, прежде чем вы признаете, что осторожность имеет свою цену?

Адмирал Невил, приглашённый на это заседание для доклада о ходе операции «Рубикон», молча наблюдал за этим спором, уже не первым подобным спором за последние месяцы, понимая, что окончательное решение, каким бы оно ни было, ляжет тяжким грузом либо на военную безопасность Конфедерации, либо на её экономическое выживание, и что выбор между этими двумя опасностями не имел лёгкого решения.