Евгений Щепетнов – Путь самурая (страница 9)
– Ночные кошмары заливаешь водкой? Снятся? – Сазонов вперился в меня взглядом, будто старался просветить, как рентген, и от вопроса я едва не вздрогнул – откуда знает? Но удержался от резкого ответа, который так и летел на кончик языка: «Вам-то какое дело?! Чего вы лезете в мою жизнь?!»
– Снятся. Заливаю, – бесцветно, глухо ответил я. – Еще вопросы?
– Не было мысли – наказать негодяя? Пойти и наказать самому? По справедливости?
– Была. И есть. Но я не смогу. Убить не смогу. Одно дело – когда на тебя с оружием. И другое – подойти и убить. И к тому же я просто до него не доберусь. А доберусь – мне не дадут ничего сделать. Но даже если сделаю – уйти не дадут. Наши же и повяжут.
– А ты боишься, что повяжут? Боишься, что окажешься на зоне?
– Боюсь. Знаю, что оттуда не выйду. Не понимаю, откуда у меня такое убеждение, но знаю.
– А ты знаешь, что скоро тебе конец? Что ты спиваешься? Что тебя в конце концов выгонят из органов, и ты окажешься на улице – без работы, без денег, больной спившийся бомж. Бомж, да, потому что квартиру тебя заставят отдать – за тобой ведь никого не будет. Это сейчас ты офицер милиции, а будешь бывший офицер! То есть никто! Подумай над этим.
– Подумаю, – угрюмо ответил я и протянул руку за дипломатом. Хватит болтовни, делом надо заниматься.
Написание объяснения отняло пятнадцать минут. Больше мы за жизнь не разговаривали. Я вообще был раздосадован, что так раскрылся перед совершенно чужим человеком. Кстати, сам не понял, почему это сделал. Будто нарыв проткнул. Забрызгал гноем сазоновскую лужайку. Отвратительно!
Мы попрощались – я сухо, Сазонов довольно тепло, задержав мою руку в своей на секунду больше, чем нужно, и глядя мне в глаза. Рука его была горячей, сильной, словно сделана из железа. Могучий мужик. И ведь по внешности не скажешь, что он так силен!
После Сазонова я направился к дому «жертвы», где уже ошивались четыре согбенные фигуры, сутулость и неряшливый вид которых не оставляли разночтений на тему «нездоровый образ жизни». Один сидел на земле – в позе орла, как будто уселся погадить, как и полагается настоящему сидельцу, годами топтавшему зону. Все «бакланы» так делают. Это вот сидение на корточках для них важнее кепочки-жиганки, модной в определенных кругах. Как тебя будут уважать, ежели ты не умеешь наслаждаться сидением на корточках?
Вот ведь человеческий мусор! Хорошие люди мрут как мухи – от болезней, в катастрофах, просто не выдерживает сердце. А эти твари живут и радуются жизни!
Помню, как выезжал на один адрес, когда дежурил по райотделу. В общем, сварщик, мой ровесник или чуть старше. Жаловался, что сердце колет. Ну колет и колет – дел-то? Все мы жалуемся, что где-то колет, в сердце или в заднице. А этот… Ночью вышел на кухню покурить. Сел под форточку, облокотился на подоконник, откинулся на спинку стула… и умер. Так и остался сидеть – с сигаретой в руке. Мать под утро выходит на кухню – свет-то горит, может, что случилось? Тронула сына за плечо… а он уже остыл.
Вот так бывает – нежданно-негаданно. А эти мрази живут!
– Чего вытаращился? – внезапно вызверился я, глядя на то, как ухмыляется мне в лицо сидящий на корточках. – В отдел захотел?
– А за что, начальник? – не испугался тот. – Я ничего не сделал. Сижу себе, курю, птичек наблюдаю. Я вообще-то сам жертва! Ты же по поводу этого отморозка пришел? Деда придурочного? Так мы тебе все расскажем, ничего не утаим! Ты только спроси!
– Спрошу. Со всех спрошу! – буркнул я и нажал на звонок возле «кормушки». Через минуту «кормушка» открылась, и женский голос с легкой хрипотцой спросил:
– Ну, чего надо? Давай быстрее! Суй сюда! Чего застыл-то?!
– Милиция, участковый! – как можно более грозно сказал я, стараясь заглянуть в «кормушку», для чего мне пришлось согнуться едва ли не в пояс. Разглядеть собеседницу мне не удалось, но она появилась передо мной сама, открыв калитку как раз в тот момент, когда я и наклонился для обозрения ейных статей. Так что получилось, будто я кланяюсь хозяйке дома в пояс, как самый ее верный холоп. И это не добавило мне хорошего настроения.
– По поводу драки вашего сына! – пояснил я, разогнувшись и разглядывая в упор дородную статную бабу лет сорока пяти – пятидесяти, спокойно взирающую на меня с высоты своих метра восьмидесяти. Нет, это даже странно – во мне сто восемьдесят пять сантиметров, а она смотрит на меня так, будто стоит на вышке для прыжков в воду! А я при этом копошусь где-то внизу, на самом дне, рядом с обмывками грязных задниц пловцов!
Кстати, брезгую ходить в общественные бассейны. Что там с гигиеной, кто плавает в бассейне и с какими болезнями – одному богу известно. Но только не врачам-дерматологам, справка от которых стоит сущие копейки. Нарисуют тебе кристальное здоровье, даже если ты весь покрыт чумными бубонами. Деньги решают все!
Опять же, там и дети купаются, а если им приспичит по-маленькому, что тогда будет? Ага, прям так и побежали они все в сортир! «Бассейн большой, не заметят!»
– Ну, пошли, – пожала плечами дама, и я зашагал за ней, привычно шаркая штаниной о бок моего бронебойного дипломата. «Все свое ношу с собой!» – вот лозунг участкового. Никогда не знаешь, где окажешься и какую бумагу потребуется исполнить. Так что лучше таскать с собой их все.
– Здесь будем разговаривать! – объявила женщина и указала пальцем на скамью под навесом. – В дом не поведу. У меня там не убрано!
Ага. Не успела убрать батареи бутылок с разлитым самогоном и бочки с брагой. Прижать бы тебя сейчас за самогоноварение, изъять образец… вот только без понятых не прокатит! Вот такое у нас правосудие. Слову милиционера не верят! А словам простых граждан – да! Так что приходится изворачиваться. Я даже в дом без ее разрешения войти не могу – сразу жалобу в прокуратуру накатает. Они это умеют. И мне, самое главное, от этого не поздоровится.
– Ну и чего? Когда этого козла закроете? – ласково поинтересовалась женщина, щуря на меня свои свинячьи глазки. – Разве можно так с человеком обращаться? Измордовал парня – на нем живого места нет! И за что?! Да ни за что! Если вы его не привлечете, я на вас напишу! В прокуратуру буду писать, начальству вашему. И в газету! Все опишу: как вы преступников покрываете, как не даете жить честным гражданам!
– Это вы-то честные граждане?! – не выдержал я. – Как язык-то повернулся такое сказать?! Честные граждане, мать вашу! Что это бражкой оттуда тянет, а? Может, посмотрим?
– Не имеешь права! – зашипела бабища и грудью встала в проходе между мной и входом в дом. – Санкцию прокурора давай, тогда и обыскивай! А без санкции – напишу на тебя! Мало не покажется! Взяли моду в дом вламываться! Это вам не тридцать седьмой год! Сталина давно нет, а вы все как при коммунистах живете!
Ах ты тварь! Да если бы мы жили при коммунистах… иногда я все-таки жалею, что сейчас не тридцать седьмой год. Тогда бы всю эту мразь быстро к ногтю прижали! Только бы щелкнули, как вши!
– Послушай меня внимательно, – начал я слегка хриплым от сдерживаемого гнева голосом. – Советую тебе прикусить язычок и послушать меня внимательно. Твой сын и ты всех тут уже достали! У меня материалов достаточно, чтобы отправить твоего сынка на нары за организацию банды, а тебя – за организацию притона и самогоноварение! И если ты не сделаешь так, чтобы твой сынок заткнулся и не поднимал волну, я тебе устрою сладкую жизнь! Я буду копать под тебя, убивать твой бизнес, пока он совсем не умрет! Я устрою под твоими окнами пикет, буду ловить всех, кто сюда приходит. А еще буду рассказывать на каждом углу, что ты со мной сотрудничаешь и даешь мне хорошую информацию по криминалу в районе. И каждый раз, когда отловлю очередного злодея на своей земле, буду говорить, что поймал его благодаря тебе, хорошей женщине, помогающей правопорядку! Как думаешь, что будет в оконцовке, после того как я тебя ославлю?
– Ты… ты… ты так не сделаешь! – задохнулась от ярости и возмущения женщина. – Ты мент! Ты должен по закону! Ты не имеешь права! Я на тебя напишу!
– Да что ты заладила – «напишу, напишу»! Заткнись! Сядь и слушай!
Женщина захлопнула пасть, облизала полные, крашенные красной помадой губы и действительно уселась на скамью, отдуваясь, обмахиваясь газетой и с ненавистью глядя на меня так, будто представляла в прицеле автомата. Кстати – а с них станется, может, и прикопан где-нибудь ствол. Эти куркули, барыги запасливы!
– Я не трону тебя, и дело солью́, если твой сын напишет отказное заявление, в котором укажет, что ничего не хочет и ни к кому не имеет претензий. И дружки его будут помалкивать и не трепать языком! И тогда работай, продавай свою отраву, а я тебя не трону – если только не будет указаний сверху! Если не укажут на твой притон, как на сатанинскую точку, разлагающую нравственность окрестного населения. И если ты не будешь здесь толкать наркоту. Ведь ты не толкаешь наркоту, нет?
– Нет… – ответила бабища, и я ей легко поверил. Она ответила с таким сожалением, с такой тоской, что в это нельзя было не поверить. Видать, не позволяют ей здесь толкать «дурь».
Весь город поделен на делянки, с которых собирают урожай строго определенные наркодельцы, это всем и давно известно. И этим дельцам на фиг не нужна сторонняя точка где-то на задворках.