Евгений Салиас де Турнемир – Петровские дни (страница 2)
– Как мимо тебя?
– Да. Я на площади с мужем была… Затесалась с глупых бабьих глаз. И вот, гляди… В тот самый день угораздило мне… Вишь, проруха.
Она нагнулась и показала на щеке большой рубец.
– Стрелец копьём задел… Пьян был, как и все они… Я выть, а он говорит: «Ничего, девка! До свадьбы заживёт!» А муж мой ему: «Кака она девка. Она моя жена!» Ну, стало, вот и не зажило. И дети были, и внуки были, и правнуки есть… А дыра-то всё видна.
И старуха заболтала о правнуках и о своих делах. Дама слушала сначала, но вскоре задумалась под её однообразный говор и незаметно для себя самой понурилась, сидя на скамье.
Старая Параскева, смолкнув, поглядела на неё и снова положила ей руку на голову.
– Эй, касатушка. Опять нос повесила. Эй, скажи, чего невесела?
Дама вздрогнула, пришла в себя, вздохнула и вдруг выговорила:
– Ах, старушка… Есть отчего…
– Горе какое?
– Горе не горе. А заботы… Большие.
– Да что? Говори. Я тебе твоё дело, мне чужое, руками разведу. Недаром сто лет живу…
Дама улыбнулась.
– К своему я делу вот ума не приложу! – вздохнула старуха. – А твоё – пустяковое. Верь мне. Говорю тебе… Плюну, дуну… И всё на ветер улетит. Говори. Вороги, что ли, у тебя… Обижают?
– Да.
– А заступы нет.
Дама не поняла.
– Заступиться некому?
– Некому.
– Совсем некому… Другов нет?
– Нет.
– Одна ты, стало, как перст? Бона! Замужняя, чай? Муж заболел? Бьёт?
– Нет. Я вдова.
– Вдовая! Ну, так! Вдова от всех терпи. Я тоже натерпелась. А ты поясни, какое дело-то, за что тебя обижают.
– Не обижают. А уж очень все… Всякий-то своё…
Дама будто колебалась мгновенье и вдруг вымолвила:
– Много народу… И всякий-то своё просит. Всякому угодить надо…
– Заедают?
– Да. Уж именно так, как ты говоришь.
– А ты удовольствовать их не можешь?
– Нельзя, старушка. Нельзя. Много хотят.
– Та-ак! Это завсегда. Вдовье дело. Ну и злобствуют, грозятся.
– Да.
Старуха подумала и выговорила таинственно, как бы нечто крайне важное:
– Обещай, матушка.
– Что?
– Обещай, говорю
– Я не понимаю тебя, старушка.
– Обещай каждому, всем. Обещай и откладывай. Вот и перестанут злиться и грозиться. Говори: изволь, мол… Всё что прикажете… А когда? Скоро! А как скоро? Да вот как только можно будет. Смекнула?
И старуха, говоря, прищурила один глаз, будто подмигивая.
Дама долго смотрела ей в лицо, как бы соображая, и начала вдруг добродушно смеяться.
– Чему, молода-зелена? Не веришь?
– Нет, верю, старушка… Верю. Мне смешно не то. Так обещать, по-твоему? Обещать и обещать!.. А когда? Вот скоро. Когда можно будет…
– Во! Во!.. – таинственно шепнула Параскева.
Дама снова начала смеяться.
Между тем солнце давно исчезло за горизонтом и начало темнеть… Звёзды зажигались на ясном небе.
– Мне пора домой, – сказала вдруг дама.
– А тебе далече домой-то? Приехала небось из города погулять к нам.
– Нет. Я здесь живу.
– Здесь? Где ж это здесь?
– Здесь.
– Слышу, касатка. Да говорю тебе, где же здесь жить? У нас тут домов барских нет.
– А вот этот, – показала дама на лес.
– Там же палаты графские.
– Я в них и живу.
– В палатах?!
– Да.
– Бона как! Как же ты туда попала? Там теперь царица. Приехала на коронованье.
– Да. Я… У царицы есть такие… Ну, при ней дамы придворные… И я…
– При царице? – произнесла, как бы ахнула Параскева.
– Нет! – быстро ответила дама. – Я не при царице. Я приятельница дамы придворной, которая меня с собой привезла из Петербурга. Я при ней и живу теперь.
– Царицу-то видаешь всё-таки?
– Видаю.
– Видаешь? – многозначительно, но робко переспросила старуха, как бы смутясь.
– Видаю. Редко.