Евгений Салиас де Турнемир – Петербургское действо. Том 1 (страница 15)
– Вишь, прыткий. Скажи на милость! – рассуждал Квасов сам с собой и вдруг прибавил: – Да Жорж-то понял ли тебя?
– Понял, конечно.
– А ну, коли ты врешь? – снова стал сомневаться Квасов.
– Ей-богу. Ну как мне вам еще божиться?
– Стало быть, складно говорил? Хорошо? Не то чтобы ахинею какую?..
– Еще бы! Известно, складно, коли понял! – воскликнул Шепелев.
«А нихт-михт?!» – будто шепнул кто-то малому на ухо.
– Только раз и соврал, – сейчас же признался он, – вместо
– Ну это пустое! – важно заметил Квасов и прибавил: – А по-ихнему что такое михт-то?
– Михт – ничего.
– Ан вот и врешь! – обрадовался Квасов и ударил в ладоши. –
– Да вы не поняли, дядюшка. Михт не значит
– Чего? Чего? Не разберу…
Шепелев повторил. Квасов снова понял по-своему.
– Так михт – совсем ничего, стало быть…
– Совсем ничего…
– Эка дурацкий-то язык! Господи! Стало быть, на приклад, если у немца ничего нет, он говорит: нихт. А если у него, у дурака, совсем ничего нет, так он говорит: михт. Тьфу, дурни!..
– Ах, дядюшка!.. Да вы опять не то! Михт – такого и слова нет по-немецки.
– Зачем же ты его говорил?..
– Да так…
– Как? Так! Соврал, стало быть?
– Соврал.
– Ну вот я и говорил, что ты путал…
– Надо было сказать: мих.
– Д-да. Вот что! Надо-то мих… Так, так… Ну это не важность. Мих, михт – это все одно. Об чем же вы говорили? Рассказывай.
И Аким Акимыч, со свистом понюхав табачку из березовой тавлинки, присел на кровать к племяннику.
Шепелев, зевая и ежась от холода, вкратце рассказал все виденное и слышанное по случаю приезда голштинского офицера в серебряной миске.
– Так! Так! – задумчиво заключил рассказ Квасов. – Которому-нибудь из двоих да плохо будет.
– Кому?
– Одному из двух озорников! – важно проговорил Квасов. – Либо Ваське Шванвичу, либо Гришке Орлову.
– Почему ж, дядюшка, вы на них думаете?
– Ты, Митрий, ничего не смыслишь! – сказал Аким Акимыч нежнее. – Миска-то Шванвича либо господ Орловых! Порося ты!.. – Слово «порося» было самое ласкательное на языке Квасова.
Так звал он покойницу жену брата, которую очень любил; так же звал одну крестницу, жившую теперь замужем в Чернигове; и так стал звать названого племянника, уже когда полюбил его.
– Ты, порося, смекай! Откуда приехал голштинец? С арамбовской дороги с рейтарами. А наш Алеха туда на охоту вчера поехал с братом.
– Да. Надо полагать, из Арамбова он прямо.
– Кастрюлечка или миска-то кухонная или какая?..
– Да. То ись я не знаю, она не простая! Она серебряная!
– Серебряная! – воскликнул Квасов. – Се-ре-бря-ная!! Не кухонная кастрюля?
– Нет, дорогая… французская, должно быть. Хорошая! Только уж погажена.
– Сдавлена на голове как следует, зер гут.
– Да, зер гут! – рассмеялся Шепелев. – Даже лапочки эдакие под скулами загнуты, будто подвязушки.
– Ну, господа Орловы! Более некому. Либо наш преображенец Алехан, либо тот цалмейстер Григорья. Верно! Оно точно, что Шванвич Васька тоже эдако колено отмочить может, даже, пожалуй, всю кастрюльку эту в трубку тебе совьет двумя ладошками; но у него, братец, из серебра… – Квасов присвистнул, – не токмо кастрюль, а и рублев давно в заводе нет. Да! А господа Орловы, особливо Григорья, любят эти разные безделухи заморские. Ну как бы из этого колена не вышло чего совсем слезного… Государь голштинца в обиду не даст. Шалишь!
– Неужто сошлют?
– Верно говорю тебе. Ну, спи скорее… Через два часа ротная экзерциция на дворе…
– Я не встану. Где же мне встать. Что вы?
– Врешь, встанешь…
– Я уморился, дядюшка.
– Ничего, встанешь. Я тебе дядя!
Аким Акимыч пошел к себе в горницу и бормотал:
– Ну, голштинец даром с рук не сойдет! За битого двух небитых дают, стало, за побитого немца двух Орловых и отдадут. Да и того мало еще… То не при Лизавет Петровне, – со святыми ее упокой, Господи! – перекрестился Квасов. – Немец ныне вздорожал паки и гораздо…
Квасов задумался среди своей горницы. Снова понюхав с богатырским шипеньем табаку из тавлинки, он поморгал глазами от наслаждения и взял было новую щепоть, но остановился и скосил пристальный взгляд куда-то под шкаф, будто вдруг нашел там что-то… Ему внезапно пришло нечаянное соображение и поразило его.
– И диковинное у нас дело – немец этот! – пробурчал завзятый и умный лейб-кампанец. – Совсем ина-ко, чем вот на ярмарке или базаре бывает. Подвоз велик, а в цене не падает! Д-да! Поди-ко вот развяжи это!..
XV
Часу в девятом Квасов все-таки разбудил своего названого племянника. Шепелев, зевая, мысленно ругаясь и посылая дядю к черту, натянул длинные форменные сапоги, напялил мундир свой из толстого синего сукна с красным подбоем на отвороченных фалдах и пошел на ротный двор, где собиралась его рота на ученье.
Вскоре прибыл их майор Воейков и вместе с Квасовым разделил рядовых на кучки, и каждая со своим флигельманом занялась воинской экзерцицией, маршировкой и новыми приемами с ружьем и со шпагой, которые введены были с месяц назад по примеру голштинского потешного войска.
Шепелев встретил в одной из шеренг уже знакомое ему теперь лицо одного рядового, который весело кивнул ему головой и усмехнулся дружелюбно. Это был вчерашний ночной приятель – Державин.
Ученье, благодаря сильному морозу и тому, что майор Воейков был чем-то озабочен и не в духе, продолжалось очень недолго.
Шепелев, как только мог, скорее отделался от экзерциции ружьем и своего флигельмана-учителя. Ему хотелось поскорее повидаться со своим ночным товарищем по караулу и передать ему все, что с ним у принца случилось после его ухода. Но молодого рядового уже не оказалось на плаце.
Разыскать Державина в лабиринте казармы, похожей на какой-то вертеп, переполненный людом, солдатами, бабами и ребятишками, было дело нелегкое. Молодой человек около получаса расспрашивал, где живет рядовой Державин. Вдобавок никто не знал фамилии вновь прибывшего в полк рядового. А имя и отчество дворянина-солдата Шепелев сам не знал. Пришлось давать приметы разыскиваемого товарища.
Наконец одна толстая женщина, мывшая в корыте тряпье, отозвалась сама, услыхав расспросы Шепелева.
– Это наш барчонок… Гаврила Романыч звать? – спросила она фальцетом. – Его, кажись, эдак, Державиным зовут.
– Да, Державин. Недавно приехал из Казани.
– Ну, вот! Я тебя провожу, родной мой.
И толстейшая баба с тонким детским голоском провела Шепелева через весь коридор и ввела по грязной и мокрой лестнице со скрипевшими и провалившимися ступеньками. В темных сенях она показала ему на большую круглую щель, из которой падал ясный, белый луч света и серебряным пятном упирался в пол.
– Вот, родненький мой, туточка и Гаврил твой Романыч. Тута первый семейник нашего унтера Волкова, где и твой Романыч кортомит…