Евгений Рысс – У городских ворот (страница 40)
— А знаешь, — сказал Дегтярь, — ведь это действительно перелом — и войну эту мы выиграем. Понимаешь, как, значит, страну готовили правильно.
— Да, конечно, — сказал Богачев. — Господи! как это будет здорово! А как ты думаешь, Дегтярь, что будет после войны?
Дегтярь засмеялся, лег и натянул пальто.
— Спи, Богачев, — сказал он.
Богачев тоже засмеялся и лег. Но Дегтярь снова заговорил:
— После войны будет то, что война будет уже позади. Я часто думал об этом, а ты?
— Я тоже, — сказал Богачев. — Очень часто. Спи, Дегтярь, нам воевать завтра.
Дегтярь вздохнул и повернулся на бок. Ровно дышали спящие. Командир, сидевший за письменным столом, клевал носом. Я снова услышал тяжелый шаг литейщиков. Перед глазами моими пронеслись тысячи людей. Они бежали, держа винтовки в руках, по спортивной площадке к берегу реки. Потом я увидел дыру в потолке, и голубое небо, и белее облако, и помчался вверх, вверх, в голубизну. И облако качало меня и убаюкивало, пока я не заснул.
С рассветом ударила артиллерия, которую за выигранные нами сутки удалось собрать генералу Литовцеву. Били тяжелые орудия и маленькие пушечки, с железнодорожной ветки били гиганты, стоявшие на платформах, зенитки наклонили свои длинные шеи и били на этот раз не вверх, а прямо вперед. Били орудия всех калибров. Били без отдыха, били без передышки, били, не переставая. Железная стена встала перед немцами, и немцы, залегшие на берегу реки, не могли поднять головы. Пока не стихнут тысячи орудий, безнадежна любая попытка продвинуться дальше. А как много может произойти за это время!
Богачев получил возможность вывести по очереди подразделения с переднего края, чтобы дать каждому из них несколько часов отдыха.
На рассвете пришли присланные генералом Литовцевым машины с обмундированием. Один за другим цехи шагали к городской бане, получали там шинели, гимнастерки, брюки, сапоги и переодевались. Цехи становились ротами. Я тоже, в числе других, подобрал себе сапоги и шинельку по росту. Я тоже, в числе других, задержался перед зеркалам, с удивлением глядя на себя в новом, необычайном обличии. Я был теперь официально занесен в списки бойцов батальона, и мне, в числе прочих «довольствий», полагалось вещевое довольствие.
А в половине десятого утра я пришел вместе со своими товарищами в городской сад, где уже вырыта была большая братская могила. Павшие во вчерашнем бою лежали плечом к плечу вдоль главной аллеи сада на дощатом настиле. Над ними склонялись заводские знамена, знамена цехов и знамена бригад. Женщины плакали, стоя у ног сыновей и мужей. Дети смотрели внимательными, испуганными глазами на неподвижно лежащих отцов. Ветер сорвал уже часть листвы с деревьев сада, и сухие листья покрыли гравий дорожек. Кое-где уже тянулись к небу, как обнаженные руки, голые ветки деревьев. Я подошел к Николаю. Лицо его было спокойно. Смерть не изменила его.
Мать стояла рядом, не шевелясь.
Я прошел вдоль дощатого настила. Братья Луканины лежали все пятеро подряд. Старуха стояла около них, и трудно было поверить, что все пятеро ее сыновья. Она стала за эту ночь совсем маленькой.
Возле Антона Лопухова никто не стоял. Я подумал, что Машку взял кто-нибудь из соседей.
Я шел мимо неподвижно лежащих людей, и все время казалось мне, что сейчас они встанут, заговорят, засмеются. Больно уж жизнерадостный был народ. Шутники, силачи, жизнелюбы.
Ровно в десять начали их сносить в могилу. Женщины всхлипывали, плакали старики. Вдали не умолкал гром артиллерии. Выстрелы огромных пушек и маленьких полевых орудий сливались в один монотонный рев. А в саду было тихо. День пасмурен.
На траве и аллеях лежали упавшие листья.
Лопаты вскинули землю. Земля посыпалась вниз. Могилу начали зарывать бойцы батальона. Потом молча взяли лопаты женщины и старики. Все толще становился слой земли. Вот он поднялся почти до края ямы, вот уже холм начал расти над могилой. В тишине было слышно, как комья земли падают на могилу. Новые люди бесшумно, не говоря ни слова, вышли из толпы и сменили уставших. Но вот упали последние комья земли. Большой черный холм высился посреди сада. Когда-то он еще зарастет травой, когда-то еще вырастут на нем цветы и его украсит короткая печальная надпись. Когда-то горе наше станет далеким прошлым и с гордою горечью вспомним мы этот день. И скольких еще не станет из тех, кто собрался сейчас вокруг. Ветер шумит желтыми листьями, черна и сыра земля на могильном холме.
Отец подошел к матери и стал рядом с нею. Мать молчала, слезы попрежнему текли по ее лицу. Как похудел и осунулся за эти сутки отец. Или, может быть, это форма так его изменила. Ольга стоит в стороне одна. Отец посмотрел на нее, и, медленно шагая, она подошла к нему. Широкой своей ладонью отец погладил ее по голове. Дед стоит за моей спиной, маленький, хмурый, и пощипывает бородку. Из толпы выходит Василий Аристархович. Он молча кланяется и становится рядом с отцом.
Какой огромной кажется черная куча земли! Как странно и нелепо выглядит она посреди сада! Направо — эстрада, выкрашенная в голубую краску, и большой кусок фанеры, на котором нарисованы маска и лира. Налево — танцовальная площадка с возвышением для оркестра, киоск для продажи фруктовых вод, дальше — ресторан, окруженный решеткой, увитой плющом. Странным образом, все эти строения, предназначенные для отдыха и веселья, стали свидетелями печали города.
На холм поднялся Богачев. Он огляделся кругом. Ветер шелестел листьями на деревьях, срывал их, и, кружась, они падали на сырую осеннюю землю. Жители нашего города стояли молча, и, глядя на них, снова понял Богачев, что не к чему их призывать и незачем их агитировать. И поэтому заговорил он негромко, как бы размышляя вслух.
— Все-таки мы остановили их, — сказал он. — Все-таки они не вошли в город. Все-таки, не умея воевать, мы воевали лучше, чем они. Это — день нашего горя, товарищи, и это — день нашей славы.
Он замолчал. Толпа шевелилась. Люди расступались, хмурясь. Он видел растерянные лица, глаза, глядящие в сторону. Сам собою образовался проход в толпе. Маленькая девочка шла по проходу, неся кастрюльку, завязанную в не очень чистый платок. Там, где сходились концы платка, торчал угол краюхи хлеба. Это была Машка Лопухова. Она оглядывалась вокруг и глазами искала отца. И все отворачивались, боясь, что она задаст вопрос, на который страшно было ответить. Кто-то из женщин охнул, и тишина стала давящей.
— Ты зачем сюда, Маша? — спросил Богачев.
— Я суп принесла папе, — деловито сказала Машка. — Говорят, что вам, может, пока обеда и не дадут.
Богачев сошел вниз и стал прямо перед девочкой, глядя на нее задумчиво и серьезно.
— Нет, нам дали обедать, — сказал он. — У нас щи сегодня варили со свининой и хлеб давали без карточек.
— И папа обедал? — спросила Машка.
— Он не голоден, — сказал Богачев. — Он сейчас уехал в командировку. Мы его послали по очень важному делу.
Машка недовольно посмотрела на Богачева.
— А что же он ко мне не зашел? — спросила она. — У нас и дрова не наколоты, и воды наносить надо, и денег осталось у меня три рубля.
— Да, да, — сказал Богачев, — он говорил об этом. Он, понимаешь, так спешно уехал, что не успел зайти домой. Мы сказали ему, что будем тебе и дрова колоть, и воду носить. Но он, понимаешь, велел, чтобы ты пока переехала к кому-нибудь из соседей.
— Ладно, — сказала Машка. — Я к тете Дуне пойду.
— Вот, вот, — сказал Богачев. — А если что надо — ты приходи. Мы ему обещали, что будем тебе помогать, пока он не вернется.
— А он надолго уехал? — спросила Машка.
— Надолго, но ты не бойся, мы воевать станем, так что немцев к тебе не пустим. Ты ничего не бойся. В случае чего — прямо к нам в батальон. Мы поможем. Потом война кончится. Станешь ты большой, красивой, умной. Дом тебе новый построим. Каменный, с садом. Качели в саду поставим. Будешь на качелях качаться…
Он взял Машку на руки и высоко поднял ее. Несколько женщин вышли вперед и ждали.
— Ну, — спросил Богачев, — ты к кому пока жить пойдешь? Выбирай.
— Ко мне, — сказала моя мать, выступая вперед. — Я теперь одна в доме. Станем вдвоем с ней хозяйничать.
— Ладно, — согласилась Машка.
Богачев спустил ее на землю. Машка протянула матери руку, и вдвоем они пошли сквозь расступившуюся толпу по усыпанной листьями аллее. Богачев посмотрел им вслед, потом снял фуражку, провел рукою по волосам, огляделся и громко скомандовал:
— Построиться!
Взвод мой выстроился за зданием школы. Я стоял, как самый маленький ростом, в последнем ряду. Ремень винтовки еще не привык к моему плечу и все время сползал. Я очень волновался. Мне казалось, что я не пойму команды, или спутаю правую и левую сторону, или — что все увидят, как я боюсь, когда нужно будет вылезти из траншеи и бежать в атаку.
Командир взвода подал команду. Мы прошли мимо школы и спустились в ход сообщения. Мы шли по траншее гуськом. Я держал винтовку в руке и шагал торопливо, невольно наклоняя голову. Налево я видел спины, приклады винтовок, прижатые к щекам и вздрагивавшие при выстрелах. Немецкие пули посвистывали над моей головой. Шел обычный день позиционной войны.