Евгений Рысс – У городских ворот (страница 16)
— Куда ты ведешь его, Сеня? — спросила она. — Туда, в тыл к немцам?
Семен наклонил голову, повернулся и вышел из столовой.
— Стой, — сказал дед. — Хочешь итти, иди, но хоть переобуйся. Ведь у тебя сапоги худые. Куда ты к чорту пойдешь? — Быстро он прошел к себе и вернулся, неся пару починенных сапог. — На вот, сейчас же переобуйся.
Я выскочил на крыльцо. Семен стоял неподвижно в темноте.
— Сеня, — сказал я, всхлипывая. — Разве все погибли: и Вася, и Танечка? — Меня трясло, слезы текли по моему лицу. — Куда же вы теперь пойдете, а? В лес, партизанить?
— Уйди, Леша, — негромко сказал Семен, не поворачивая ко мне головы, — не могу я сейчас с тобой говорить. Нельзя мне смотреть, как у вас всё благополучно, за столом сидите, лампа горит… У нас ведь так всё… так всё… — Он помолчал и добавил: — Уйди, Алексей.
Я ушел. Слезы высохли у меня на щеках, но мне не стало легче. В столовой попрежнему все стояли вокруг дяди Саши. Он переобулся, встал и снял шапку.
— Ну, прости, Николай, — сказал он. Дед обнял его. Дядя Саша поклонился всем. — Прощайте все, — сказал он. — Думаю, не увидимся. — Повернулся и вышел.
Мы стояли, не двигаясь. Мы слышали их шаги. Вот они сошли по ступенькам крыльца. Вот они идут по пустынной улице. Шаги затихли вдали. Мы молчали. Я смотрел на стол, на котором стояли тарелки и полные рюмки, на знакомые, привычные мне вещи, которые стояли сейчас так же, как стояли всегда, сколько я себя помню, и меня охватывало чувство вины за то, что вот у нас и дом, и стол накрыт, и лампа висит над столом.
Я не мог еще знать в то время, что история уже идет по Ремесленной улице и ей осталось две минуты ходьбы до крыльца нашего дома.
Площадь Ленина, на которой стояло четырехэтажное здание горсовета, была расположена выше Ремесленной улицы. Кабинет председателя исполкома Богачева помещался в третьем этаже, из окон его было далеко видно, и там, где мы замечали только неподвижные пятна зарев, там Богачев видел языки пламени, лизавшие здания.
Так подробно Богачев потом рассказывал при мне, что происходило в тот вечер в его кабинете, что, мне кажется, я могу ясно представить себе каждый жест, каждую позу, каждую интонацию Лукина или Богачева. Лукин — секретарь райкома — зашел к нему в половине девятого, примерно, в то время, когда они обычно уходили ужинать. Зашел и остался. Они зажгли маленькую лампочку над столом, освещавшую только промокательную бумагу, чернильницу, перья, углы папок с делами. Это позволило не затемнять окон. Слишком интересно было происходившее вокруг.
Богачев стоял у окна. Фигура Лукина казалась ему удивительно неподвижной. Его даже немного раздражала эта неподвижность. Лукин сидел, уйдя глубоко в кресло, положив руки на подлокотники, и, не мигая, глядел в окно. Богачев, — высокий полный человек из породы громко говорящих, быстро двигающихся людей, — отходил к столу, вскакивал, ходил взад и вперед по кабинету, закуривал и гасил папиросы. Но он тоже ни на минуту не выпускал из виду того, что происходило за окном.
За окном вспыхивали и гасли яркие отсветы выстрелов и разрывов, пылали зарева, ярко освещался то один, то другой участок огромной равнины. И тогда они видели толпы, движущиеся по шоссе, машины, увязнувшие в поле, десятки тысяч крошечных фигур, которые шли, стояли или бежали. Богачев и Лукин только изредка обменивались короткими замечаниями. Они знали здесь каждый дом, каждый камень на многие километры вокруг и поэтому совершенно точно узнавали место каждого пожара, расположение каждой группы маленьких фигурок или машин.
Около десяти часов вечера Богачев сказал:
— Алексеевка загорелась. — Лукин ничего не ответил. Богачев помолчал, потом спросил: — Оставляют Алексеевку?
Вопрос был бессмысленный. Лукин знал столько же, сколько Богачев. Лукин сидел, глубоко уйдя в кресло, и хмуро смотрел на гигантскую движущуюся панораму. Богачев подумал, что, может быть, стоит связаться со штабом, но представил себе, как там, должно быть, сейчас заняты люди, и не решился высказать свою мысль. Он ходил взад и вперед по кабинету, курил и прислушивался к реву гигантской баталии, доносившемуся в окно. Рассказывая об этом, он отвлекался в сторону.
— Сейчас, — говорил он, — когда события определились, всем кажется, что они развивались совершенно планомерно, и люди утверждают, что они все предвидели и точно знали, как все произойдет. По-моему — врут они, в лучшем случае искренне врут. Или, может быть, просто они сознательные, а я — такой обормот. Честно сказать, когда я видел, как зарева и пожары со всех сторон окружают город, как по всем шоссейным дорогам тысячи людей, машин и повозок движутся назад, в тыл, когда я видел гладкую равнину до самого Старозаводска и Старозаводск, не защищенный больше ни одной грядою холмов, ни одной линией укреплений, мне казалось… не стоит сейчас вспоминать, что мне казалось…
Так или иначе, в тот вечер он ходил взад и вперед по кабинету, а потом остановился перед Лукиным, помолчал и тихо сказал:
— Отпусти меня, Лукин. — Лукин не ответил. Богачев помялся и продолжал так же не громко, но горячо и страстно: — Честное слово, отпусти. Ну, на какой бес я тебе тут сдался?
Лукин пожал плечами.
— Легкомысленный ты человек, Богачев, — сказал он.
— Отпусти меня, Лукин, — повторил Богачев, подавшись вперед.
— Спиртозавод загорелся, — тихо сказал Лукин, глядя мимо Богачева в окно. — Интересно, наши подожгли, отходя, или это от снаряда.
Богачев швырнул папиросу и снова зашагал взад и вперед. Потом он подошел к Лукину и сказал:
— Надо что-то предпринимать, Лукин.
— Пойди, — сказал Лукин, — возьми пистолет в правую руку и скомандуй: «За мной!» Вот немцы и побегут.
— Ты со мной не шути, — огрызнулся Богачев. — Я не в настроении. Понял?
Он снова стал ходить взад и вперед. Он почти видел, как наши отходят справа, как с другой стороны отступают к озеру, как идет бои левее станции. Очень ясно он представлял себе, как всюду роты и взводы идут в атаку; люди кричат, стреляют и падают мертвыми; как ползут девушки, выволакивая раненых из-под огня; как в походных палатках, без сна, оперируют хирурги; как в темноте шоферы ведут машины, как в облаках бьются летчики, как рушатся здания, как встает земля дыбом; как связисты надрываются у аппаратов, как генералы принимают решения, как дерется всё — люди, вещи, реки, дома, облака, земля, как все, буквально все решается сейчас вот, сию минуту.
Он снова подошел к Лукину и сказал сдавленным голосом:
— Не могу, Лукин, честное слово не могу. Что мы тут, понимаешь, два аппаратчика, сидим в кабинете и лясы точим?
Тогда Лукин тихо заговорил.
— Решается судьба всей страны, — сказал он, — и наша победа так бесконечно важна, так трудно достижима, что все твои переживания просто, понимаешь, неинтересны.
Богачев вздохнул, подумал, что Лукин прав, но представил себе происходящее вокруг и снова почувствовал нетерпеливую дрожь в ногах и сердцебиение. И в это время они услышали, как по улице проехала машина и остановилась перед домом. Они выглянули в окно. Командир выскочил из машины и вбежал в подъезд. За ним вылез генерал, он еще только входил в парадное, а уж командир, видимо его адъютант, поднявшись по лестнице, совещался о чем-то с дежурным, шагал энергично по коридору и остановился у двери. Шаги генерала послышались почти сразу же.
— Сюда, товарищ генерал, — сказал адъютант. — Они здесь, в этом вот кабинете.
Богачев шагнул и распахнул дверь. Генерал вошел в комнату и осмотрелся.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я — генерал-майор Литовцев.
Богачев и Лукин представились.
— Хорошо, — сказал Литовцев, — садитесь. — Только что войдя, он уже держал себя, как хозяин.
Их это не удивило.
— Дело в том. — продолжал Литовцев, — что я сдаю Старозаводск. — Он помолчал и добавил, глядя на изменившиеся лица Богачева и Лукина: — Так складывается обстановка.
Несколько секунд все трое молчали. Я забыл сказать, что Литовцев сел за письменный стол Богачева. В хорошо знакомом кабинете, за хорошо знакомым столом, фигура его казалась Богачеву необычайной и странной. Это был человек худой, жилистый, и возраст его определить было трудно. Ему могло быть и сорок, и шестьдесят.
— Товарищ генерал-майор, — сказал Богачев. — Наш завод — это гордость отечественной металлургии. Город населен кадровыми потомственными рабочими.
— Предупредите население, — перебил его Литовцев, — пусть берут самое необходимое и идут пешком. Все колеса я забираю для раненых.
— Товарищ генерал-майор… — начал опять Богачев, и опять Литовцев его перебил:
— У меня нет времени с вами спорить. — Он помолчал и продолжал немного усталым тоном, как будто повторял вещи давно известные, которые надоело ему без конца объяснять: — Я должен с наименьшими жертвами возможно дольше задерживать противника. Кажется, товарищи, не стоит вам это объяснять. Я понимаю, что вам дорог ваш завод, но каждому дороги его родные места, и, честное слово я не могу принимать это в расчет.
— Простите меня, — осторожно сказал Богачев, — но почему же вы не хотите удерживать противника перед Старозаводском?
— Ваш город, — сказал генерал подчеркнуто вежливо, — безусловно, во всех отношениях замечательный город, но, к сожалению, он расположен на абсолютно ровной, ничем не пересеченной местности. Речка, текущая около вашего города, не может служить серьезным препятствием для немецких танков.