Евгений Рысс – Шестеро вышли в путь. Роман (страница 86)
- Да кто тебя, голодранца, стрелять будет? - обозлился дядька. - Кому ты, шантрапа, нужен? Жена бьется, дети без отца, земля зарастает, а он, понимаешь, баклуши бьет!
Бородач хмуро смотрел в землю и не отвечал. Дядька, кажется, собрался долго его срамить, но ворота чуть приоткрылись, в щель просунулась еще одна борода, и испуганный голос проговорил:
- Давай, Афоня, барин идет!
Первый бородач испугался и торопливо вышел за ворота.
- Вот тебе, Леша, и человекообразные! - сказал Харбов. - Ты, брат, верно оценил обстановку. Отлично они свой классовый интерес соображают.
- Так-то оно так, - сказал Тикачев, - а только интересно, что скажут ребята, если узнают, что секретарь укома крестился и клялся святым крестом.
- Простят, - смущенно сказал Харбов. Ему и в самом деле было неловко.
Ворота открылись, вошел Булатов.
Мы опешили. Его мы никак не ждали.
Булатов закрыл ворота и сел на чурбан, на котором раньше сидел Миловидов. Мисаилов достал газетку, махорку и стал не торопясь скручивать козью ножку.
- Может, закурите моего табачку? - спросил Булатов.
- Спасибо, - вежливо ответил Мисаилов, - я к своему привык.
Он завернул конец, оборвал его, сунул в рот и закурил.
- Мне поручено выяснить, - негромко сказал Булатов, - накормили ли вас и нет ли у вас пожеланий и просьб.
- Тьфу, ерунда какая! - буркнул Тикачев. - Чистый цирк!
- Помолчи, Леша, - сказал Харбов.
Булатов кинул взгляд на ворота и продолжал чуть тише:
- Наши личные отношения могут складываться как угодно, но я, как и вы, не знал, что попаду в эту страшную шайку. Давайте обсудим, что нам делать и как спасаться. - Чуть повысив голос, он закончил: - А что каша плохая, не взыщите. Приходится мириться с обстановкой. Разносолов здесь не имеем.
- Чистый цирк! - повторил Тикачев.
Мы молчали. Молчал и Булатов, глядя на нас глубоко сидящими таинственными своими глазами. Дядька дергал бородку и, кажется, собирался разразиться монологом, но прежде него заговорил Сема Силкин.
- Знаете что, - сказал Сила, - если мы решим удирать, так и без вас справимся.
- Товарищ Харбов, - повернулся Булатов к Андрею, - я говорю серьезно.
- Сила прав, - задумчиво сказал Харбов. - Кто вас знает, Булатов… Сегодня вы Миловидова продали, завтра нас продадите. Кому вы нужны! Положиться-то на вас нельзя.
Булатов встал и громко закончил:
- Значит, жалоб пока нет. Так и передам.
- Вы за нас не беспокойтесь, - сказал Девятин, - мы-то выберемся. А вот у вас как бы неприятности не получилось…
Булатов, не отвечая, вышел.
- Вот черт! - бормотал дядька. - Помешал разговору. Я бы этому бородатому все доказал. Бедный же человек - понять должен. А тут этот влез… Нужны, понимаешь, его доносы!
Что-то громко треснуло наверху. Мы подняли голову. Одна из досок крыши медленно отходила. В расширявшуюся щель было видно ясное голубое небо. Потом в щели показалось лицо. Нам были видны только глаза и лоб. Зато мы сразу узнали голос, хотя человек говорил очень тихим шепотом.
- Как вы там? - спросил человек. - Патетюрин убег до деревни - верно, к завтрему людей приведет. А вы, если что нужно, скажите.
- Ты, Коля, гляди… не попасться бы, - сказал дядька.
- Не! Я, папка, не попадусь! Тут кусты во какие!
Глава девятнадцатая
РОМАН С ПОЛКОВНИКОМ
Как в тумане помнила Ольга приход в лагерь. Было утро. На полянке стояли строения, сложенные из темных от времени бревен. Обросшие бородами, длинноволосые люди, в лаптях и холщовых рубахах, суетились, встречая их. Странный маленький человечек в мундире приложил руку к фуражке и щелкнул каблуками. Ольгу провели в дом, разделенный перегородкой на две половины. У Ольги от усталости кружилась голова, и она с трудом поняла, что странный человечек предлагает ей сесть к столу. Она покачала головой. Ее повели в другую половину избы. Там стояла деревянная большая кровать. Ольга осталась одна в комнате, быстро стянула сапоги, легла на кровать и в ту же минуту заснула.
Спала она долго; металась, сама слышала, что разговаривает во сне. Иногда открывала глаза, но в комнате никого не было, и она засыпала снова. Кошмары ее не мучили. Наоборот, ей снилось хорошее: дом, отец, чайная чашка на плюшевой скатерти, пестрый попугай с брильянтовыми глазами. Попугай расправил крылья и быстро летел куда-то и, оглядываясь, подмигивал ей со значением. Потом она шла будто бы по лесу, и все было хорошо. Она проснулась радостная, но сразу вспомнила все, и на нее навалилась такая тоска, что она чуть не крикнула.
В комнате не было никого. Из-за двери доносился негромкий разговор. Слов она разобрать не могла. Ей казалось, что она узнает голос Булатова, и она даже вздрогнула - так было это ей неприятно. Прежде всего, решила она, надо все обдумать хорошенько и до конца.
И вот Ольга лежала и думала, заново вспоминая все, что произошло с той минуты, как она впервые увидела Булатова. Нет, надо вспомнить и то, что было раньше. Как она увидела Мисаилова, ее знакомство с «Коммуной холостяков», ее отношение к Васе и его друзьям. Нет, надо было вспомнить и то, что было еще раньше…
Этому не было конца. Не к чему сейчас углубляться в такое далекое прошлое. Не к чему сейчас отыскивать корни всего, что случилось. Не в корнях было дело. Надо просто точно понять, что она совершила, в чем она виновата и в чем права. Надо решить, что она может и обязана сделать.
Не то чтобы она встала в хорошем настроении - не могло у нее быть хорошего настроения и нечему ей было радоваться, - но она встала, полная энергии, приняв твердое решение выполнить все, что задумала. В таком настроении была она, когда тихо открылась дверь и в комнату вошел Булатов. Он поцеловал ее в лоб.
- Нам надо поговорить, - сказал он.
- О чем? - спросила Ольга.
- Ты была со мной сурова, - сказал Булатов, садясь на табуретку. - Может быть, ты и права. Я должен объяснить свое поведение.
- Нет, - сказала Ольга, - я была неправа. И не надо мне ничего объяснять. Я все и так понимаю.
- Ты должна меня выслушать, - сказал Булатов.
Разговор затеялся томительно долгий. Булатов подробно и обстоятельно объяснял, почему он сделался такой, как есть. Начал он с предков тысячелетней давности. Он относился к ним будто бы иронически, даже презирал их, или, во всяком случае, не придавал им никакого значения, но все-таки беспрестанно и по всякому поводу о них вспоминал.
Ольга глядела на него в упор, не мигая, и Булатову было неловко. Не мог он понять, что выражает взгляд Ольги.
- Ты не веришь мне? - все спрашивал он.
И Ольга каждый раз отвечала:
- Каждому слову верю.
Она действительно верила, но не тому, что хотел ей сказать и говорил Булатов, а тому, что, помимо его желания, становилось ей все более ясным из его слов.
И Булатов продолжал рассказ. Слава богу, он подошел к своему рождению. Ольга догадывалась, что теперь пойдет история неправильного воспитания, двойственность натуры, мечтательность и романтичность, преклонение перед условными ценностями. Ольга знала все, чти он скажет, потому что где-то она уже читала все это. Где, она точно не помнила, - везде понемногу. Может быть, Булатов и вносил какие-нибудь новые подробности, но не в подробностях было дело. Ольга встала, оборвав Булатова, и сказала:
- Я все понимаю. Покажи, где здесь можно умыться.
Булатов был очень доволен, что все уладилось, и любезно распахнул перед Ольгой дверь.
И вот начинается новый день.
В соседней комнате накрыт стол, навстречу Ольге вскакивает маленький полковник Миловидов и щелкает каблуками, но Ольга, извиняясь, проходит мимо, чтобы умыться у колодца.
Странные бородатые люди в черных мундирах и белых холщовых штанах глазеют на нее, пока она умывается. Один чистил винтовку и застыл, другой вел лошадь под уздцы и остановился, и все уставились на Ольгу, как на необыкновенного зверя. Раскрасневшаяся от холодной воды, свежая и хорошенькая, возвращается она в комнату.
Полковник Миловидов подходит к ручке и торжественно провожает ее к столу. Тишков играет туш. Улыбается хорошо знакомой улыбкой Гогин. Катайков глядит хорошо знакомым, оценивающим взглядом.
Идет какое-то ленивое пьянство. Кажется, все не выспались и устали, и всем надоело быть вместе, но нет повода разойтись. Судорожно веселится один полковник Миловидов. Он все время пьет за красоту, за женщин - поэзию нашей жизни - и вскакивает, и щелкает каблуками, и целует руки Ольге, и, если бы у него были усы, непременно крутил бы их, пропуская кончики между пальцами.
- Вы должны меня понять, мадемуазель, - говорит он, - я Робинзон. Мои Пятницы - это бородатые дикари. Я культурный человек, поймите мою трагедию!
Ольга жеманничает, и стреляет глазами, и дает ему целовать руки, и манерно хохочет, чуть взвизгивая, и приводит полковника в совершенный восторг.
Где она научилась этой манере себя вести? Этому жеманству, этому визгливому смеху?
Ей самой смешно и странно. Для нее это далекая история. Она изображает уездную барышню, которую представляет себе только по смешным описаниям и рассказам. Она изображает ее грубовато, иногда, кажется, слишком наивно, но Миловидов в восторге.
Для него это молодость; не история, а реальная жизнь, та прекрасная его жизнь, от которой он вынужден был шесть лет назад уйти в лес. Он не улавливает пародии. Впрочем, что его не привело бы в восторг после шести лет жизни в северном диком лесу! Он пьет. Он даже порывается выпить из Ольгиной туфли, забыв, что она в сапогах.