Евгений Рысс – Шестеро вышли в путь. Роман (страница 59)
Зайцы так часто перебегали дорогу, что мы перестали считать это плохой приметой. Однажды на полянке я увидел рыжую собачонку с острой мордочкой и только по пушистому хвосту догадался, что это лиса. Она смотрела на нас довольно спокойно. Мы прошли, а она так и не двинулась с места.
Иногда дорогу пересекали ручейки, через которые были положены мостки из гнилых бревен. Вода в ручейках была коричневая: болотная земля содержала много железа.
Упрямо шли мы вперед и вперед. Первыми шагали Харбов и Мисаилов, сзади мы, четверо. Даже дядька приноровился и хотя дышал по-прежнему тяжело, особенно на подъемах, но не отставал.
Вдруг, как по команде, подняли гомон птицы. Солнце встало над лесом и бросило на лес косые свои лучи. Длинные наши тени протянулись впереди, вытягивались, когда мы шли вниз; укорачивались, когда поднимались. Начался долгий весенний день. Белка перемахнула с ветки на ветку и уставилась на нас черными глазками.
У меня от голода и усталости кружилась голова и ноги слабели в коленях. Но я шел, потому что рядом шли мои товарищи и я не мог выбиться из ровного ритма, не мог оказаться слабее их, не мог остановиться и сказать им: я больше не могу, я устал.
И, когда мне уже казалось, что как мне ни стыдно, а все-таки придется первому сдаться, лес вдруг отошел в сторону, показалась изгородь из жердей, участки земли, покрытые яркой ровной зеленью недавно взошедшей ржи.
Мы спустились в низину. Лес отошел еще дальше, дорога свернула. Мы увидели три большие, почерневшие от старости избы, стоящие поодаль друг от друга, маленькую речушку, журчащую еле слышно, и двух стреноженных лошадей, пасущихся возле речки.
Это была Сердечкина избушка - единственный поселок между Сум-озером и большим селом Куганаволоком, расположенным на берегу Водл-озера.
Над поселком стояла мертвая тишина. Было так тихо, что я отчетливо услышал еще издали, как лошадь рвет зубами траву. Другая лошадь стояла неподвижно, опустив голову, и, кажется, дремала. Спавшая собака приоткрыла один глаз и сразу закрыла его. Вору и грабителю слишком далеко было сюда добираться. Здешние собаки на людей не бросались. Они были натасканы только на дикого зверя. Много, наверное, зверей подходило к домам осенью и зимой.
Поселок спал. В блестящих оконных стеклах переливались краски отраженного неба: малиновые, желтые, серые. В этом утреннем свете странным казалось, что все здесь мертво. Живыми были только лошадь, жующая траву, и другая лошадь, спокойно спящая стоя или думающая бесконечную лошадиную думу.
И вдруг я увидел, что из открытого окна ближайшей избы смотрит на нас человек.
У него была короткая борода. Он смотрел без особого интереса, совсем спокойно, как будто было естественно, что семь человек вышли ночью из леса. Харбов уверенно подошел к окну.
- Здравствуй, товарищ Бакин, - негромко сказал Андрей.
- Здравствуй, Андрей, - спокойно ответил человек, не выражая ни любопытства, ни радости.
- Как дела тут у вас?
Бакин вздохнул.
- Трудно мне, Андрей, - сказал он. - Вот видишь, ночи напролет маюсь. Боюсь, стар я для такого дела.
- Чепуха! - сказал Андрей. - Старше тебя люди осваивают. Ничего тут такого нет. Ты сейчас что читаешь?
- Про прибавочную стоимость, - печально сказал Бакин. - Главное-то я понял, что капиталист наживается на нашем брате трудящемся. Так это я, видишь ли, и раньше знал. А много есть непонятного.
- Ты не торопись, - посоветовал Андрей. - А будешь в городе, заходи - поможем.
- Нет, - сказал Бакин, - тут помочь нельзя. Надо своей головой одолеть. Мне не заучить, мне понять нужно. Но движение есть, ты не думай. Раньше я совсем ничего не понимал. А теперь додумался кое до чего. Ты заходи. Я самовар согрею.
- Я с ребятами. - Андрей мотнул головой в нашу сторону.
- Ну все и заходите.
Бакин встал, не торопясь положил в книгу аккуратно вырезанную закладочку, книгу закрыл и исчез в глубине дома.
- Молодой коммунист, - сказал Харбов. - Старание большое, но, конечно, трудновато дается. А человек принципиальный, решил политграмоту осилить. Душу вкладывает.
«Молодой коммунист» вышел на крыльцо. Как раз «молодым» я бы его никак не назвал. Он был, правда, крепок и силен, но шестьдесят ему, вероятно, уже исполнилось. Он был босой, в холщовых штанах, в неподпоясанной рубахе.
- Заходите, ребята, - сказал он.
В каждом движении Бакина чувствовалось спокойствие и достоинство. Нельзя было представить себе, что он может суетиться и нервничать. С серьезным лицом он протянул каждому из нас руку.
В избе было чисто. На вымытом полу лежали половички, высокая шкафная разборка отделяла угол комнаты с одним окном.
Шкафная разборка - это чисто местное произведение мебельного искусства. Представьте себе два шкафа, соединенных боками. Один открывается в одну сторону, другой - в другую. Вместе они составляют перегородку, доходящую до самого потолка. Значит, на каждой стороне половину занимают раскрывающиеся дверцы, а половину - задняя стенка шкафа, который открывается на другую сторону. Каждая сторона расписана повторяющимся рисунком. Иногда это цветы, иногда орнамент, иногда условно изображенные звери, чаще всего львы. Я видел шкафные разборки, разрисованные сорок и пятьдесят лет назад. Краска нигде не облупилась и сохранила свежесть и яркость.
Вероятно, мастера, которые бродили по деревням и брали заказы от хозяев (шкафная разборка не покупается, она делается на заказ, по особому размеру и условленному заранее рисунку), - вероятно, мастера эти заимствовали составы красок от старых иконописцев, хранивших свои удивительные секреты многими столетиями.
Здесь на шкафной разборке были изображены цветы, писанные условно, в какой-то особой, очень разработанной и устоявшейся манере. На севере России такие цветы не росли. Быть может, росли они где-нибудь в Византии или еще дальше, в какой-нибудь затерянной и забытой стране.
- Садитесь, пожалуйста, - сказал Бакин, обводя рукой вокруг.
Мы сели на чисто вымытые лавки.
- Отдохните, - сказал Бакин. - Я Марусю разбужу.
- Пусть спит, - нахмурился Харбов.
Но из-за шкафной разборки уже вышла проснувшаяся Маруся.
Это была маленькая, худенькая женщина, с некрасивым, но очень выразительным, подвижным лицом и огромными, необыкновенно красивыми глазами. Она, видно, второпях накинула платье и еще не совсем проснулась.
- Здравствуйте, - сказала она. - Ты что же, Петя, мне не сказал, что гости? Я мигом самовар разогрею.
Легко ступая босыми ногами по чистому полу, она выбежала из избы.
Мы молчали. Я наслаждался отдыхом, тем, что можно вытянуть ноги, откинуться назад и прислониться к стене. Все, что я видел, доходило до моего сознания будто сквозь дымку. Но все-таки доходило, потому что на всю жизнь запомнился мне спокойный, неторопливый Бакин, маленькая Маруся с огромными глазами, чистая изба, странный рисунок на шкафной разборке, яркий, нарядный рисунок, занесенный сюда из каких-то южных стран, освещенный северным ночным солнцем.
- Ну как вы с Марусей, ладно живете? - спросил Харбов.
- Ладно живем, - спокойно сказал хозяин, - ладнее нельзя. Она будто все отдыхает от того, от Малокрошечного… - Бакин подумал и добавил так же спокойно, но с какой-то скрытой радостью в голосе: - Очень она благодарная, все отблагодарить не может… - Он ласково усмехнулся в бороду. - А чего тут благодарить? Сама осчастливила.
Маруся как ветер влетела в избу, неся большой горшок с молоком.
- Вы молочка выпейте, - сказала она. - Ты, Петя, убрал бы со стола, пока самовар закипит.
Она поставила горшок с молоком на лавку и убежала. Потом вдруг вернулась и проговорила, стоя в дверях:
- Вы подумайте, Петя с вечера и воду налил и щепок наколол! А ведь ему учиться надо. Он и так целые ночи сидит, ужас как устает! А еще в мои дела мешается. Вы хоть ему скажите…
Она усмехнулась, и стало ясно, как она горда тем, что этот умный, замечательный человек, который учится по ночам, налил воды и наколол щепок, чтобы ей было меньше возни по хозяйству.
Дверь захлопнулась, и было слышно, как топает она босыми ногами по ступенькам.
- А Малокрошечный как? - спросил Харбов.
- Переживает, - сказал Бакин. - Даже под окнами ходит, уговаривает.
- Любит? - полувопросительно сказал Харбов.
- Нет, - Бакин покачал головой, - самолюбие. Как это от него, от богатого, от молодого, жена ушла к нищему старику!
Он говорил о Малокрошечном спокойно, не сердясь, а словно вдумываясь, стараясь его понять, так же как он старался понять теорию прибавочной стоимости.
- Может, вам с Марусей лучше уехать? - спросил Харбов. - Черт его знает, на что он решиться может… Да и неприятно, что он перед глазами торчит.
- Лучше б уехать, - согласился Бакин, - но только куда же уедешь? Здесь мне, как дорожному мастеру, дом полагается, и заработная плата идет. А так… где же теперь устроишься? Тем более мы дите ждем. У Маруси детей не было, она очень дите хочет. И я, старый пень, наследника выращу. Бывает же, растят старики внуков, вот и я сына буду растить.
Опять вбежала Маруся, держа большую ковригу хлеба.
- Ты что же со стола не убрал? - сказала она, положила ковригу на лавку и убежала опять.
Бакин стал не торопясь убирать со стола. На столе, застеленном старой газетой, стояла чернильница-непроливайка, лежала школьная ручка и аккуратная пачка тетрадок. К каждой тетрадке была приклеена пестрой ленточкой голубая или розовая промокашка.