Евгений Рысс – Шестеро вышли в путь. Роман (страница 20)

- Так он, товарищ Харбов, - сказала одна из сестер побойчее, - к интеллигенту так относится, а к крестьянину - этак.

- Вранье! - рявкнул Харбов. - Клеветой занимаешься! Человек тридцать лет в уезде работает, всю жизнь бесплатно бедноту лечил, без отказа по деревням ходил на вызовы. Молоко у вас на губах не обсохло, а почтенного человека порочите! Ну, вот что… На этот раз похороним дело, но, если еще повторится, будете на укоме держать ответ! Наше счастье, что в городе есть такой врач, и мы вам не позволим у него под ногами путаться! Ну, идите.

Девчонки ушли хмурые - кажется, невзирая на взбучку, продолжая испытывать глубочайшее недоверие к спецу.

- Видали! - кивнул Харбов головой им вслед. - Младенческая форма спецеедства. Доктор прописывает лекарство, а они ему при всех больных: «Товарищ главврач, вы неправы»… Вася, закрой дверь.

Когда дверь уже закрывалась, ворвался Сема Силкин и присел на край подоконника.

- Дело вот какое, - сказал Харбов. - Катайков выгнал племянника; за что, не знаю. Как всегда, у Катайкова до правды не доберешься. Тайны, молчание, недомолвки. Работает у него человек тридцать. Это только здесь, в городе, а сколько по деревням на него работает крестьян - это уж только он знает. Но и у этих тридцати ни одного труддоговора. Сколько он им платит - неизвестно. Ни один не состоит в профсоюзе. Ясно, что дело нечисто, а не подкопаешься. Наши ребята уж года два вокруг них ходят - и без толку. Сколько раз обследователи ходили, агитаторов посылали - стена. Племянники, тетки, двоюродные, шурья, племянницы - словом, какие только родственники бывают, все есть у Катайкова и все у него живут. Мы их называем для краткости «племянники», а то черт ногу сломит в этом родстве. Из Совпрофа один к нему пришел и говорит: «Как вы, гражданин Катайков, кормите такую большую семью?» А Катайков ему отвечает: «Приходится. Не выгонишь на улицу близкого человека». В глаза издевается, собака!

- Это известно, - сказал Мисаилов, - ты новое говори.

- Не могу! - Харбов даже кулаком стукнул по столу. - Как подумаю про эту кулацкую Бастилию, так захожусь весь. Теперь вот новости. В крепости произошел скандал. Какой-то двоюродный повздорил с хозяином и, разумеется, в два счета вылетел за дверь. То ли двоюродный взбунтовался, то ли у Катайкова расшалились нервы - я уж не знаю. Но только этот выгнанный - зовут его Мишка Лещев - обретается у своего друга, церковного сторожа, хлещет водку с утра до вечера и грозит стереть Катайкова в порошок. Угрозы его чепуха, конечно, но важно то, что он Катайкова ненавидит и, видимо, уже не боится. Теперь он рассказывает - вернее, не прямо рассказывает, а можно понять из его слов, - что среди племянников недовольство, готова почва для бунта и что он держит связь с главными, так сказать, оппозиционерами. В общем, есть надежда раскрыть всю эту лавочку, а то ведь Катайков прямо соки сосет из всех этих племянников. Денег он им, говорят, вообще не платит; так, иногда подарит, когда в настроении. Не страхует, не учит ничему, они там почти все безграмотные, работают, не считая часов… Словом, средние века.

- Так взять этого Мишку Лещева, - заорал вдруг Силкин с подоконника, - да надавать ему как следует, да заставить, чтобы он все написал!

- Может, еще пятки на костре поджечь? - спросил ласково Харбов.

- Конечно, насчет битья - это ерунда, - вмешался Тикачев. - Во-первых, так он тебе и дался, а во-вторых, вообще это ни к чему. Надо просто ему объяснить: мол, ты пролетарий и мы пролетарии. Ведь он же свой классовый интерес должен понять.

- Не поймет, - мрачно сказал Харбов. - Политграмоту не проходил.

- Откуда ты все это знаешь? - спросил Мисаилов.

- Да, видишь ли, один наш паренек живет у тетки, уборщицы в Севзаплесе. А тетка эта - кума церковному сторожу. Она у него в воскресенье была и этого Мишку Лещева видела, говорила с ним. Вот паренек ко мне и прибежал: что, мол, хвостик есть, за что ухватиться. Хвостик-то есть, а как ухватиться - не знаю.

- Один только ход, - сказал Мисаилов. - Купим водки, и я пойду с кем-нибудь из ребят. Сделаем вид, будто мы выпили и хотим душу перед человеком излить.

- А как вы в дом к сторожу попадете?

- На месте придумаем… Кого мне только с собою взять… - Мисаилов обвел всех взглядом. - Андрей не годится. Начальник - фигура известная. Силкин всех изругает и будет избит. Тикачев начнет проповедовать пролетарское единство, а это на данной стадии развития Лещева не пройдет. Сашка Девятин больно на интеллигента похож - не поверит. Придется Колю брать… Пойдем, Коля?

- Пойдем, - сказал я, покраснев от волнения.

- Пить умеешь?

- Не пробовал.

- Да тебе и не придется. На всякий случай рот только прополощешь водкой, чтоб запах был. Ладно. После работы встретимся у Домпросвета… Пора, ребята, перерыв кончается. А ты, Леша, составь акт и подшей к делу: что, мол, комсомолец Мисаилов распивал спиртные напитки и вращался в социально враждебной среде по поручению уездного комитета. Пошли!

И вот Мисаилов зашел в лавку Малокрошечного и купил бутылку водки. Я стоял в дверях и очень стеснялся, а Мисаилов был совершенно спокоен.

- С получки? - спросил любезно приказчик, протягивая бутылку.

- Паренька хочу угостить, - сказал Мисаилов, кивнув в мою сторону.

- Пора приучаться, - согласился приказчик и хитро подмигнул.

Мы шли по улице, и мне казалось - все угадывали, что у Мисаилова в кармане бутылка. А Мисаилов шел совершенно спокойно, посвистывал, здоровался со знакомыми.

Церковь стояла на выезде из города, а домик сторожа - почти в самом лесу. Мы уселись у пенька друг против друга, недалеко от настежь распахнутого окна сторожки. Мисаилов поставил на пенек два стакана, положил кусок сала и горбушку хлеба. В домике сторожа было тихо.

Долго мы сидели друг против друга. Время от времени Мисаилов будто бы наливал в стаканы, мы чокались и будто бы выпивали. Через некоторое время рядом с пеньком была поставлена пустая бутылка из-под водки. Васька, оказывается, все предусмотрел. Со стороны казалось, что мы пьем уже вторую. Сперва мы тихо разговаривали. Потом стали негромко петь. Мисаилов дирижировал, энергично размахивал руками и иногда вдруг полным голосом вытягивал одну какую-нибудь ноту. В общем, было даже не скучно. В перерывах между песнями Вася рассказывал про лесозавод и про институт, в котором будет учиться, расспрашивал меня про Псков, про бабку. Говорили мы тихо, так что в доме ничего не было слышно. Хотя я пил только для виду, но понемногу мне все-таки попадало в рот. С непривычки я раскраснелся, и меня вполне можно было принять за пьяного.

За песней и разговором я не заметил, как Мишка Лещев вышел из домика. По-видимому, сторожа не было дома. Лещев томился один и, наверное, давно поглядывал на нас, но показаться боялся. Теперь ему стало невтерпеж. Я его заметил уже в нескольких шагах от двери. Он крался или, во всяком случае, шел очень тихо, так что шагов мы не слышали. Когда я поднял голову, он остановился. Это был маленький мужичок, тощий, с мелкими чертами лица, в латаных сапогах, латаных штанах, латаной рубашке. Удивительно даже, сколько нашито на нем было латок. Большие, маленькие, круглые, овальные, прямоугольные и все самого неподходящего цвета. Рубашка, например, была синяя, а латка на рукаве малиновая в горошек. Увидя, что я на него смотрю, он осклабился.

- Хлеб да соль, - сказал он.

- Спасибо, - ответил Мисаилов и любезно показал на землю рядом с собой. - Садитесь, ежели не торопитесь.

Лещев сел.

- Вы откуда же будете? - спросил он. - Что-то я вас здесь не видал.

- Я механиком на лесозаводе работаю, а он вот учеником поступил, - сказал Мисаилов. - Захотел меня угостить с получки как старшего… А я вас тоже что-то не видел…

- Понятно, понятно, - повторял Лещев, - понятно, понятно… Нет, я пудожский. То есть я деревенский, с Пильмас-озера, но давно в городе, давно.

Глаза его с откровенной жадностью смотрели на бутылку. Мисаилов молча налил. Лещев, не дожидаясь приглашения, взял стакан, разом опрокинул и понюхал большой палец.

- Я не пью, - сказал он.

- Видать, - согласился Мисаилов.

Вероятно, в Лещеве в консервированном состоянии находилось много спиртного, потому что, добавив один стакан, он стал хмелеть с удивительной быстротой. Через несколько минут он уже был красен, у него заплетался язык и на лбу каплями выступил пот.

- Не пью, - упрямо повторил он. - Ну, разве в праздник. А сейчас пью, потому что несправедливость. Я справедливость люблю, понимаешь ты? На справедливости мир стоит. Всюду должна быть справедливость!

- Не знаю, какая может быть несправедливость, - сказал Мисаилов. - Жаловаться надо, если несправедливость, и все тут. Пусть-ка попробует кто-нибудь со мной несправедливо поступить!

- Не понимаешь? Да? Не понимаешь? - бормотал Лещев. - А если он мне за всю мою работу сапоги обещал сшить, а говорит, подожди? Что ж я, не заработал? А Лешке на, пожалуйста, сшил. Это справедливо? Да? Ты скажи, справедливо?

- Да кто тебе должен сапоги шить? - спросил Мисаилов. - Чего это ради?

- Как это - кто? - негодовал Лещев. - Хозяин. Я на него работал, работал…

- Не понимаю, - сказал Мисаилов. - Получил зарплату, пошел и купил себе сапоги. Какой тут может быть разговор!