Евгений Рысс – Домик на болоте (страница 91)
Станция была маленькая и довольно грязная. Вместо буфета стоял бак для кипяченой воды, на дне которого плескалось немного мутной жидкости. В комнате для ожидания я был один. Поезд на Москву, как говорило расписание, должен был пройти через полтора часа, а касса, как сообщала надпись над окошечком, должна была открыться за полчаса до поезда. Я сел на лавку. Так было здесь пустынно, будто по этой линии уже много лет не ходят поезда. Я обрадовался, когда появился новый человек. Он вошел, внимательно меня оглядел и сел на лавку напротив. Несколько минут мы молчали. Наконец неожиданно вошедший спросил:
– Это вы искали Коробейникова?
– Да, – настороженно ответил я.
– Я Коробейников.
– Мне в сельсовете сказали, что Коробейников в селе не проживает.
– Моя фамилия Волков.
– Почему же вы Коробейников?
– Это мне в детском доме такую фамилию дали. А теперь родители нашлись, так я стал по родителям Волков. И
документы все переменили.
Идиот был этот секретарь сельсовета. Сказал бы просто: «Коробейников есть, только теперь у него новая фамилия – Волков».
В общем, с Коробейниковым мы разговорились. Он, оказывается, действительно дружил с Петром, но с тех пор как два года назад уехал, больше не переписывался. Послал два письма, но Петька в ответ ни слова. Ну и Костя тоже замолчал. А полгода назад вдруг пришло от Петьки письмо.
Он писал, что хотел бы переехать в Едрово. Город ему надоел, хочется сельской жизни, если есть какие-нибудь ремонтные мастерские, с удовольствием бы переехал.
Как я понимаю, это письмо Петька написал в редкую трезвую минуту. Коробейников думал так же. Он знал всё про Петькины художества. То есть не всё. Про сговор с
Клятовым и ограбление он ничего не знал.
Коробейников договорился в мастерских и написал
Петьке, чтоб тот приезжал. И в ответ получил открытку.
Петька сообщал, что приехать не сможет, потому что получил новое предложение. Просил извинить за хлопоты и желал счастья.
Я понимал, о каком новом предложении шла речь.
Очевидно, они с Клятовым задумали это проклятое ограбление.
– Между прочим, меня уже спрашивали о Петьке, –
сказал, помолчав, Коробейников. – Через несколько дней после того как пришла открытка, приезжал какой-то с новгородским автобусом.
– А кто такой? – насторожился я.
– Не знаю, – сказал Коробейников, – в штатском.
Он, видно, что-то подозревал. Он, видно, предполагал, что этот человек был из милиции. Если, говоря о человеке, подчеркивают, что он был в штатском, значит, предполагают, что обычно он носит форму.
– Я показал ему Петины письма, – как-то между прочим добавил Коробейников.
По чести говоря, я колебался: рассказывать Коробейникову про Петькины дела или нет? Не хотелось мне позорить Петьку еще перед одним человеком.
Я начал издалека. Рассказал, что я один из Петькиных друзей, братиков, что мы росли вместе, и все такое. Коробейников, оказывается, про нас знал, знал даже наши имена и спросил, кто я: Юра, Сергей или Женя?
Теперь мне было легче приступить к главной теме.
Легче, но все-таки не легко. Я решил лучше сразу, как головой в воду.
– Знаешь, Костя, – сказал я (мы как-то незаметно с ним перешли на «ты»), – Петьку обвиняют в ограблении с убийством.
Не останавливаясь, я рассказал всю историю. Костя слушал, ни разу не прервав. Он только смотрел на меня, боясь хоть слово пропустить.
Открылась касса. Я замолчал, взял билет до Москвы, и мы вышли на перрон. Не такая это была история, чтобы рассказывать ее при кассирше. Костя все молчал. Я не мог понять, соглашается он со мной, когда я пытаюсь доказать, что Петька на самом деле не виноват, или не соглашается.
Долго я рассказывал. Мы ходили по перрону взад-вперед, и мне было страшно посмотреть на Костю.
Вдруг да замечу в его глазах недоверие?…
Когда я кончил, Костя долго молчал. Думал.
– Нет, – сказал он наконец с глубоким убеждением, –
Петька убить не мог. Не такой человек. – Опять помолчал и спросил: – Что я-то должен сделать?
Я объяснил, что надо ему поехать в Энск, поискать на заводе того человека, который окликнул Петьку.
– Поеду, – сказал Костя.
Я заговорил о деньгах. Мы просим его взять у нас…
потому что у него может не быть денег… Он прервал меня:
– Нет, денег не надо. У меня есть. За неделю до суда дайте мне телеграмму.
Мы обменялись адресами, и он обещал сейчас же подробно написать.
Больше говорить было, собственно, не о чем. Молчать было тоже не очень удобно. Времени оставалось немало.
– Как ваши семейные дела? – спросил я.
Тема была для нас обоих далеко не безразличная. Мы ведь все, и братики и он, – потерянные дети военного времени. И Костя, единственный из нас, вернулся в свою семью.
– Не так это все просто, – сказал, помолчав, Коробейников. – В газетах пишут, что вот, мол, нашли потерянного сына или дочь, и все. Как будто на этом история кончается.
Здесь ведь только начало или, скажем, середина. Трудное начинается дальше. Вот вы, взрослый человек, со своей судьбой, уже не такой короткой, со своими друзьями, своими привычками, входите в семью, у которой совсем другая судьба, другие вкусы, другие привычки, и говорите: здравствуйте, я ваш сын или я ваш брат. А они тебя помнят двухлетним пузырем, когда ты только «ба-ба-ба» умел говорить.
Я как-то раньше никогда об этом не думал. Нам всем, братикам, очень хотелось найти свои семьи. Нам всем, мне во всяком случае, действительно казалось, что тут и будет конец истории. А какой тут конец!…
Коробейников разговорился. Ему, наверное, давно хотелось рассказать о всех сложностях своей новой жизни.
Но в селе ему рассказывать было некому. Со мной он мог поговорить наконец свободно. Насколько я понял, семья у него была хорошая: и родители, и брат, и сестра – все были славные люди. И все-таки сложностей оказалось много.
Отец – бухгалтер в колхозе. Человек молчаливый и замкнутый. Мать работает в сельсовете конторщицей. Костя –
квалифицированный слесарь, и в мастерских по его квалификации работы почти нет. Учиться тут тоже негде.
Костя чувствовал, что здесь просидеть лет пять – так закиснешь. А у него были планы, твердо намеченные. Он техникум собирался кончать, а как теперь стариков оставишь? Они на него не надышатся. Да и он привязался к ним. Сколько лет искал! А разговаривать не о чем. Все прошлое разное. Только с братом находит о чем говорить.
Костю как прорвало. Он говорил, даже когда я стоял на площадке вагона. Торопясь, он договаривал, что муж у сестры славный и сестра ничего, с ними можно поговорить, а вообще ему на заводе люди больше нравятся. И перспективы там ясней. А как стариков оставишь? Отец молчит, молчит да вдруг подойдет, погладит по голове и сразу нахмурится. Похожи они с отцом очень, прямо одно лицо, а характеры совсем разные. А мать, как увидит его, Костю, так сразу плачет. Это она за все прошедшие годы выплакивается. Значит, выходит, оставлять стариков никак невозможно…
Говорил, даже когда поезд тронулся. Он шел по перрону и спешил что-то мне еще досказать, только я не мог уже расслышать ни одного слова.
Глава тридцатая
Из Москвы я вылетел рано утром. Часов в одиннадцать автобус привез меня из аэропорта в город Энск, и я позвонил из автомата Глушкову. Аккуратный Афанасий Семенович сообщил в письме его номер телефона.
Глушков назначил мне разговор на четыре часа дня. За оставшееся время я успел взять билет на поезд, отходящий в восемь вечера, позавтракал и прошелся по городу. К Тоне идти было рано. Я рассчитывал, что после Глушкова останется время хоть на часок забежать к ней поговорить.
Ровно в четыре я входил в здание областной прокуратуры. Глушков оказался пожилым, спокойным человеком с маленькими усиками щеточкой, с зачесанными наверх довольно редкими волосами, в больших очках с тонкой оправой.
Я представился, объяснил, что хочу дать показания по делу Петра Груздева, и замолчал.
Глушков неторопливо достал из ящика пачку листов
(«Протокол допроса» – было написано на каждом), взял авторучку, проверил на листке блокнота, как она пишет, остался, видимо, доволен и начал заполнять протокол.
Он аккуратно спросил мое имя – и написал имя, спросил отчество – и написал отчество, спросил фамилию – и написал фамилию.