Евгений Рысс – Домик на болоте (страница 79)

– Не помню.

– То есть как не помните? Шли вы пешком или ехали на автобусе?

– Не помню, – упрямо повторил Груздев.

– Груздев, – сказал я, – вы так подробно и ясно нам все рассказали, вы так точно помнили каждую мелочь – и вдруг вы перестали все помнить? Согласитесь сами, что это странно.

– Вы поймите, гражданин следователь, – сказал Груздев, – все дело готовил Клятов, а меня взял помогать себе.

Я для храбрости крепко выпил. На такое дело в первый раз боязно идти. И, конечно, ничего не помню.

– Значит, вы не помните, как добрались до Никитушкиных?

– Нет, не помню.

– А как вошли к Никитушкиным?

– Не помню.

– Ну что, вы постучали в дверь или позвонили?

– Не помню.

– Кто вам открыл дверь?

– Не помню.

Передо мной сидел другой человек, хмурый, замкнутый. Будто подменили его.

– Где живут Никитушкины?

– Не помню.

– Где лежали деньги?

– Не помню.

– Куда вы дели деньги?

– Не помню.

– Слушайте, Груздев, – сказал я, – вы рассказываете, что выпили два раза по полтораста грамм с большими перерывами в течение целого дня. Вы человек много пьющий. Неужели вы были так пьяны, что ничего не помните?

– Клятов еще дал мне для храбрости выпить, – хмуро говорит Груздев. – Ну, я ничего и не помню.

Я вынимаю из ящика зажигалку и показываю Груздеву.

– Скажите, – спрашиваю, – это ваша зажигалка?

На зажигалке изображен человек, целящийся из пистолета. Я держу ее то вертикально, то горизонтально, и на лице у человека то появляется, то исчезает маска.

– Как вам сказать, – пожимает плечами Груздев, – вообще-то моя, мне ее когда-то друзья подарили. Но теперь я уж не знаю, моя или не моя.

– Как это понять? – спрашиваю я.

– Видите ли, – объясняет Груздев, – перед тем… Словом, перед тем, как пришла телеграмма, что мои друзья едут, я у Клятова взял в долг двести рублей. А он много раз мне предлагал продать зажигалку. Очень она ему нравилась. Десять рублей даже давал. А я не соглашался.

Все-таки у меня только она от друзей и осталась. А тут он уперся. Дашь, говорит, в залог зажигалку – получишь две сотни. А мне деньги очень были нужны.

– Зачем? – спрашиваю я.

– И за квартиру я задолжал, и жене давно не давал денег. Да и потом, на такое дело шли. Всяко могло получиться.

– То есть это грабить Никитушкиных?

– Ну да, ну да, – хмуро соглашается Груздев. – Я ему и дал зажигалку. С тем, конечно, что он мне ее вернет. Долг с меня получит и зажигалку вернет.

– И вернул он вам зажигалку?

– Где там! Дальше все так завертелось… Не до зажигалки было.

– То есть что завертелось? Ограбление Никитушкиных?

– Ну да, ну да, ограбление Никитушкиных, бегство, –

хмуро говорит Груздев и повторяет вполголоса, как будто для себя: – Ограбление Никитушкиных, бегство…

– Вы не помните, где вы ее потеряли?

Груздев смотрит на меня с удивлением и говорит:

– Я же вам говорю, у меня ее Клятов забрал.

Я долго пишу протокол. Груздев сидит хмурый, как в воду опущенный. Наконец я кончаю. Груздев читает его как-то медленно, без интереса, расписывается на каждой странице, и вид у него такой, будто это его совершенно не касается, и скучно ему, и безразлично.

– Хорошо, Груздев, – говорю я, – идите и подумайте.

Советую вам хорошо подумать. Тем, что вы ничего не помните, вы не отделаетесь. Раньше или позже придется вам рассказать все подробно.

Я вызываю конвойных, и Груздева уводят. Мы с Иващенко долго молчим.

– Ничего не понимаю, – говорю я.

– Так подробно все рассказывал, – пожимает плечами

Иващенко, – и вдруг будто его подменили.

Я встал и начал прохаживаться по камере.

– Человек первый раз в жизни совершил преступление,

– рассуждал я. – Он сам хочет все откровенно рассказать.

Он все и рассказывает, пока не доходит до самого преступления. Рассказывать о нем выше его сил. Даже не то что рассказывать – вспоминать о нем.

– Почему же он так спокойно рассказал о том, как они условились с Клятовым? Да, в сущности, почти все спокойно рассказал. Как он поймал Клятова возле своего дома.

Все это он прекрасно помнил. И вдруг то, как добрались до

Колодезей и где живут Никитушкины, не может вспомнить. Нет, – Иващенко встал, но, сообразив, что вдвоем нам ходить взад-вперед невозможно – места мало, сел опять, –

тут что-то не то. Может быть, он боится Клятова?

– Тоже ерунда, он же понимает: пока он в заключении, Клятов ему не опасен.

– Иван Степанович, – сказал Иващенко, – а если… он ни в чем не виноват?

– А признался из любезности к нам? – усмехнулся я. Но

Иващенко, кажется, был увлечен своей идеей:

– А если он просто понял, что все улики против него, что опровергнуть их невозможно, и решил лучше уж самому признаться.

– Фантазия следователю нужна, – сказал я, – однако неограниченная фантазия не помогает следствию. В общем, давай сделаем так: пока вызывать его подождем.

Направим на экспертизу, послушаем, что психиатры скажут. За это время, может быть, задержат Клятова. Послушаем, что он нам сообщит. А пока данных нет, не будем строить необоснованные версии.

Глава двадцать третья