Евгений Рысс – Домик на болоте (страница 6)
Наконец решили жечь документацию в умывальнике.
Стена около него была облицована кафелем и не могла загореться.
Мы стали таскать из шкафа папки с бумагами. Якимов поднес спичку, и бумаги загорелись. Папки, чтобы не терять времени, мы отбрасывали и жгли только самые записи. Горели они быстро, но умывальник сразу же наполнился черной сожженной бумагой, и горящие листы вываливались на пол. Мы решили выгрести горелую бумагу, но она еще тлела. Надо было ее погасить. Оказалось, что водопровод уже не работает. Пришлось заливать дистиллированной водой, которой был у нас порядочный запас.
Никогда я не думала, что так трудно сжечь много бумаги. Загоревшись, пачки увеличивались в объеме и, как живые, выползали из умывальника. Отец кочергой мешал огонь. Весь в копоти, черный, взлохмаченный, он выглядел страшно. Он не слушал, когда к нему обращались, он весь был поглощен одной мыслью. Впрочем, все мы говорили и действовали как в дурмане.
– Валя, – говорил Вертоградский, – уберите к дьяволу этих крыс, я не могу слышать, как они пищат!
Он поправил галстук, и я заметила, что у него дрожат руки. Якимов носил бумаги из ящиков. Он был весь покрыт пылью. Он приносил пачку за пачкой и сваливал их у самого умывальника. Черные лоскутья сгоревшей бумаги носились в воздухе и оседали на лица, на платья, на пол.
– Так, – командовал отец. – Ничего, хорошо горит…
Юрий Павлович, подбросьте еще сюда: здесь, сбоку, быстрее займется.
Пламя опалило ему ресницы и бороду, но он не замечал этого.
– Папа, – сказала я, – посиди отдохни.
Он не слышал меня.
– Давайте, давайте! – повторял он. – Посмотрите, не осталось ли чего. Надо, чтобы все сгорело, до последней бумажки.
Последняя пачка занялась ярким огнем.
– Эх, – сказал Вертоградский, – погром так погром!
Он подошел к ящику, в котором были аккуратно уложены перенумерованные пробирки, заткнутые пробками, распахнул дверцу и рукой сгреб с полки штук двадцать пробирок.
– Правильно, – сказал отец. – Вы, Юрий Павлович, их на пол бросайте, а я стану топтать.
Вертоградский с отчаянным лицом выбрасывал на пол пробирки и колбочки, а отец тщательно, одну за другой, давил их каблуками. Он кружился и притопывал, и со стороны казалось, что он танцует какой-то неторопливый танец.
Боюсь сказать, сколько времени продолжалось уничтожение. Я, да и все мы, наверно, были как во сне. Долго еще потом виделись мне в кошмарах озаренные пламенем стены лаборатории, Вертоградский, швыряющий на пол посуду, отец, давящий ее каблуками…
– Больше ничего не осталось? – хриплым голосом спросил отец.
– Всё, – сказал Якимов.
– Хорошо. – Отец кивнул головой. – Теперь, по крайней мере, мы можем быть спокойны.
– Ну, – сказал Вертоградский, – для спокойствия особых оснований нет…
Отец не слышал его. Он обвел всех нас глазами.
– Я не могу решать ни за кого из вас, – сказал он, – но лично я думаю кончить жизнь самоубийством… – Он помолчал, потом повернулся ко мне:
– Ты как, Валя?
Голос его дрогнул, и я почувствовала, что он может сейчас заплакать. Я пожала плечами:
– Выбирать не из чего.
Вероятно, если бы я реально представила себе, что я должна сейчас перестать жить, должна умереть, мне было бы очень страшно. Но в том состоянии, в каком мы были тогда, ничего страшного не было и не могло быть. Все проходило мимо сознания.
– Это будет, пожалуй, труднее, чем жечь бумаги, –
сказал Вертоградский. – Оружия у нас нет… Веревки?
Во-первых, я не знаю, есть ли тут веревки, а во-вторых, это противный способ.
Якимов молча вынул из кармана наган и положил его на стол.
– Я на всякий случай достал, – сказал он, по обыкновению, коротко и спокойно.
– Вы умеете стрелять? – спросил отец.
Якимов кивнул головой.
– Вы нас научите. Я не умею, и Валя, наверно, тоже.
– Подождите, товарищи, принимать такие крайние меры, – сказал кто-то.
Мы обернулись. В дверях стоял человек.
Я не сразу узнала Плотникова. Но, узнав, ничуть не удивилась его появлению. Этой ночью все было необыкновенно.
Плотников стоял в дверях, невысокий, внешне спокойный, с прищуренными, как всегда, глазами. Только на этот раз мне не показалось, что он улыбается. Мы смотрели на него и молчали. Слишком неожиданно было его появление.
– Я уже думал, что лаборатория брошена, – сказал он. –
Дверь на лестницу открыта, постучал в комнату – никто не отвечает.
– Шум на улице, – сказал отец таким тоном, как будто жаловался на то, что ему мешают трамваи и автомобили.
Плотников и тут не улыбнулся.
– Судя по всему, – он обвел глазами пол, засыпанный горелой бумагой и осколками стекла, – вы не собираетесь предлагать им свои услуги.
Он помолчал, но никто ему не ответил.
– Надо переходить в подполье, товарищи, – продолжал
Плотников. – Ваша вакцина, профессор, нужна гитлеровцам. Вас в покое не оставят…
Он вынул из кармана четыре паспорта и, заглянув в каждый, роздал их нам.
– Вы будете жить в другом районе, – сказал Плотников.
– Квартира уже готова. Мы постараемся спасти вас и ваше открытие.
– У меня нет вакцины, – буркнул отец. – Я все сжег, все уничтожил.
– Это все равно пришлось бы сделать. – Плотников посмотрел на часы. – Взять с собой мы ничего не можем. Я
вас очень прошу поскорей собираться.
Укладка заняла не больше десяти минут. Плотников поглядывал на часы и, кажется, нервничал, но ничего не говорил. Мы уложили самое необходимое в два рюкзака и два маленьких чемоданчика. Мы были готовы. К этому времени отец пришел в себя. Безумие кончилось. Начиналась новая, необычная, опасная, но все-таки жизнь. Профессор Костров стал снова профессором Костровым. Он откашлялся и сказал:
– Простите, Александр Афанасьевич, но я вам должен задать вопрос. В этой квартире, в которую вы нас ведете, я буду иметь хоть какую-нибудь возможность работать? Я
понимаю, что условия очень сложные, не ведь, кроме научного значения, вакцина сыграет немалую роль и на войне…
Прежде чем Плотников ответил, я отвела отца в сторону.
– Папа, – сказала я ему, – подумай, что ты говоришь!
Люди рискуют жизнью, чтобы спасти тебя, а ты начинаешь им предъявлять какие-то требования.
Отец подумал, смутился, подошел к Плотникову и сказал:
– Александр Афанасьевич, я, конечно, сказал нелепость. – И добавил своим обычным, резковатым голосом: –
Я очень благодарен вам и вашим товарищам… Ну, пойдемте.
В последний раз мы окинули взглядом лабораторию. В