Евгений Рысс – Домик на болоте (страница 39)
– Не следовало бы мне говорить, так как я ничего не добился, но все же скажу: нет, не особенно трудное.
– Какие же тогда бывают трудные дела? – удивился
Петр Сергеевич.
– Ну, – сказал я, – в разное время разные…
– Что же было бы, – спросил Костров (ядовитый он был старик!), – если бы вам пришлось столкнуться с трудным делом?
Я промолчал. Петр Сергеевич встал и подошел к окну.
– Солнце высоко, – сказал он. – Надо вам собираться. И
мне давно пора.
Жестом я остановил его:
– Десять минут не расчет, Петр Сергеевич, подождите.
Я допил чай и поставил стакан на стол. Еще раз прикинул в голове все то, что мне предстоит сказать Вертоградскому. Я чувствовал, что он насторожился. То, что я без всякой видимой причины задержал Петра Сергеевича, не прошло для него незамеченным. Кажется, Андрей Николаевич и Валя тоже почувствовали, что я не случайно попросил остаться партизанского интенданта. Оба они посмотрели на меня внимательно и выжидающе.
Я заговорил подчеркнуто спокойно, даже немного небрежно:
– Вы знаете, Юрий Павлович, даже вот в этом нашем деле, хотя, казалось бы, преступник изобличен и убит, многое кажется неясным.
– Ах, так? – заинтересованно сказал Вертоградский. –
На мой дилетантский взгляд, все решено и ясно.
Я не смотрел на Вертоградского и сказал, не обращаясь ни к кому в особенности, как бы просто размышляя вслух:
– Мне думается, что у Грибкова должен быть сообщник.
– Неужели это еще не кончилось? – тоскливо сказала
Валя.
– Конечно, не кончилось, – буркнул Костров. – Вакцины-то ведь нет? Мы не знаем, где она.
Вертоградский пожал плечами:
– Под любым деревом, в любой куче валежника. Лес велик.
Но я, не сбиваясь, продолжал раздумывать вслух:
– Найдем мы вакцину или не найдем, а сообщника найти мы должны.
– Откуда сообщник? – удивился Вертоградский.
– Давайте рассуждать. Убить Якимова Грибков мог и один. Но связать, заткнуть рот и спрятать… подумайте сами. Якимов был здоровый, сильный человек.
– Грибков мог его оглушить, – сказал Вертоградский.
– На голове у Якимова нет повреждений.
– Может быть, наркоз?
– Допустим. – Я закурил папиросу и некоторое время ходил по комнате, как бы раздумывая, могли ли Якимова усыпить наркозом. – Допустим также, – сказал я, – что
Грибков выследил, где хранится вакцина. Но не кажется ли вам странным, Юрий Павлович, что он уверенно заходит в лабораторию, не зная, спите вы или нет? Ведь, согласитесь, это очень рискованно.
– Да, конечно, – сказал Вертоградский, но, подумав, добавил: – Правда, я сплю очень крепко.
Мы говорили спокойно, неторопливо, будто рассуждали на интересную, но лично нас не касающуюся тему.
– Мы-то знаем, что вы спите крепко, – засмеялся я, – но откуда мог это знать Грибков?
Вертоградский усмехнулся тоже:
– Должен сказать, что эта моя несчастная особенность известна довольно широко. Об этом могли говорить при
Грибкове. Я знаю, что надо мной немало шутили в отряде.
– Хорошо, – согласился я. – Это, конечно, возможно. Но откуда Грибков знал, что дневник зашифрован? Это ведь было известно только своим. Об этом не могли говорить в отряде. А если он не знал, что дневник зашифрован, почему он просто не убил Якимова? Это было бы гораздо легче.
– Вообще говоря, вы правы, – нахмурился Вертоградский, – рассуждение интересное. С другой стороны, последнее время. Грибков довольно часто к нам заходил. Он сделал вот эту качалку. Он сколачивал ящики. Я не помню точно, но, по-моему, он чуть ли не каждый день бывал. Он мог подслушать какой-нибудь наш разговор о шифре.
– Тоже возможно, – коротко согласился я. – А появление записки вам не кажется странным?
Вертоградский откинул голову на спинку качалки и положил руки на подлокотники. Он был безмятежно спокоен. Слишком спокоен, чтобы эго могло быть естественным. Я стоял перед ним, засунув руки в карманы, и смотрел на него в упор. Теперь уже, кажется, все в этой комнате почувствовали скрытое напряжение нашего разговора. Костров, который подсел к печке и ворошил кочергой пылающие бумаги, так и застыл с кочергой в руке и, повернув голову, недоуменно смотрел то на меня, то на
Вертоградского. Валя держала в одной руке полотенце и, кажется, совершенно забыла, что собиралась вытирать тарелки. Петр Сергеевич, как человек боевой, уже сунул руку в карман, очевидно решив, что скоро понадобится револьвер, хотя и совершенно не понимая, на кого придется его направить.
– Несчастный вы народ, следователи! – вздохнул Вертоградский, все еще спокойно раскачиваясь. – Все вам кажется подозрительным. Трудно вам жить, Владимир Семенович…
– Думаю, – сказал я, – что дальше вы, Юрий Павлович, сами со мной согласитесь.
– Послушаем, – сказал Вертоградский.
– Вчера днем я сказал, – продолжал я неторопливо, –
что улик против Якимова недостаточно. И вот через пятнадцать минут Андрей Николаевич приносит якимовскую записку. Не правда ли, неожиданное совпадение?
– Позвольте… – Костров отложил кочергу, встал и подошел ко мне. – Позвольте, Владимир Семенович, ведь как раз в это время Грибков принес мне ящики!
– Да? – спросил я. – А вы видели, что Грибков писал записку?
– Нет, конечно, не видел. – Костров был страшно возбужден. – Но я также не видел, чтобы Юрий Павлович ее писал.
Имя было названо. Пожалуй, только Костров не понял, что сказанная им фраза резко изменила характер разговора.
До сих пор – внешне, по крайней мере, – это был обыкновенный дружеский разговор. Одна фраза Кострова превратила его в допрос. Все остальные почувствовали это сразу.
– Папа, – воскликнула Валя, – почему Юрий Павлович?
Костров растерянно оглядел нас всех.
– Я не знаю… – сказал он. – Я думал, мы просто так говорим, к примеру… Это же не допрос.
Это был именно допрос, и его нельзя было прекратить.
Раз имя подозреваемого было названо, разговор должен был продолжаться до конца.
Теперь Вертоградский решил обнажить существо разговора. Он усмехнулся и встал с качалки. Мы с ним стояли друг против друга, и мне приходилось смотреть на него снизу вверх, потому что он был выше меня на целую голову.
Глава одиннадцатая
– Нет, это именно допрос, – подтвердил Вертоградский.
– Но вы не смущайтесь, Андрей Николаевич. Я понимаю
Владимира Семеновича, он обязан всех допросить.