Евгений Рудашевский – Куда уходит кумуткан. Брат мой Бзоу (страница 8)

За ужином Максим заявил маме:

– Хорошо бы меня выпороть крапивой. Это помогло бы.

Ирина Викторовна едва не поперхнулась и потом ещё долго расспрашивала Максима о его делах в школе и самочувствии.

– Мы шли вместе, – тихо шептал он себе перед сном – так, чтобы не услышала сестра, – значит, и погибать должны были вместе. Надо было встать и громко сказать, что Аюна тут не одна, что я тоже виноват и пойду на плаху вместе с ней.

– Ты чего там бормочешь? – возмутилась Аюна со своей кровати.

– Мантру, чего ещё.

– Это какую?

– А какую надо, – сказал Максим и отвернулся к стенке.

Утром за столом он так грустил, что мама заставила его выпить «Бонгар-5» – тибетское лекарство от простуды.

– Хватит киснуть! – Аюна видела, что её сводный брат подавлен, и задорно ткнула его в бок. – Киснуть можно в школе и дома. Нечего пачкать «Бурхан» своей чёрной энергией.

– Да не кисну я, – отмахнулся Максим и посмотрел на Сашу. – Просто думаю.

– О чём?

– О том, что нужно готовиться к войне.

– Это факт! – обрадовалась Аюна.

– Думаешь, Сёма пойдёт в атаку? – спросил Саша. Он чувствовал себя виноватым.

– Да пусть хоть весь штаб сюда ведёт! – крикнула Аюна. – Никто ещё не приближался к «Бурхану» на расстояние выстрела!

– Тише ты, – усмехнулся Максим. – Я позвоню Косте. Нужно следить за Мордором. Пусть он постоит в карауле, а мы пока всё подготовим.

Костя учился в одной параллели с Максимом и Аюной. Они взяли его в штаб, потому что Костя был известным пироманом. Его стихией были петарды и фейерверки. Лучшего союзника не найти. Единственной проблемой было то, что он жил на другой стороне проспекта Жукова и нечасто приходил в Городок. Но сражение с «Минас Моргулом» он, конечно, не захочет пропустить.

– Итак, война! – провозгласил вождь.

– Война! – отозвались его воины.

Письмо. 10 февраля

Приписка сверху:

Мама зашла в комнату. Как всегда, без стука. А сама просит стучать. И не входить, если она медитирует[22]. Увидела, как я подписываю конверт, и, кажется, поняла, что я пишу кому-то письма.

Стрелка уводит на оборотную сторону листа. Там сверху приписано таким же мелким почерком:

Она никогда не догадается, кому я пишу. Вот бы удивилась, если бы узнала! Ну всё, пока. Чтобы добавить это, пришлось вскрыть конверт. Сейчас буду его опять заклеивать.

Привет.

У меня всё как обычно. Мой дядя Филипп, это тот, что живёт во Франции с тётей Таней, учит русский язык. И на Новый год прислал нам открытку, потому что сам приехать не смог. У них там Новый год не отмечают. И написал в открытке: «Мои дела – кака бычна». Мы все долго смеялись. Тебе, наверное, тоже было бы смешно. В следующий раз обязательно приезжай на Новый год. Пельменей было столько, что мы всё не съели. А тётя Таня уже не приедет. Она беременна и летом будет рожать.

А ты знаешь, как рожают шаманки? Мне вчера Аюна рассказала. Они сами разрезают себе живот, вынимают трёхмесячного ребёнка и зарывают его в золу. Там он должен дозреть. А если так не сделать, он превратится в комок чёрных светлячков. И рожать придётся светлячками, а ребёнка не будет. Ещё Аюна говорит, что женщина должна снять свою голову, поставить её себе на коле ни и так сесть возле золы с малышом. Петь песни и искать у себя в волосах вшей. Ну, в это я не очень верю. Правда, Аюна говорит, что так рожают только чёрные шаманки. Отец у неё – белый шаман, а она хочет быть чёрной, только не говорит ему об этом. Это тайна.

Я бы не стал жениться на шаманке, это точно. Страшно подумать, что она будет рожать вот так – без головы и в золе. Представляю, что бы сказал на это дедушка.

Ещё у Аюны есть родовая яма. Где она находится – большая тайна, и Аюна никому не говорит. Тот, кто узнает, где её яма, получит над ней власть. Она дочь шамана, а за такими людьми охотятся злые духи. Хотят прогнать из них душу и занять её место и так сделаться очень сильными. Но шаманов защищает родовая яма.

Они, как родятся, отдают взрослым свой послед. Аюна говорит, что это такой мешок, в котором появляются дети. Я спрашивал у мамы, где мой послед, а она сказала, что это только у бурятов бывает, а у меня такого не было, и вообще нечего всякие глупости спрашивать. Жаль. Так вот, послед Аюны положили в берестяную коробку, присыпали зерном и углями. Положили туда чароитовый[23] камушек и освящённый крестик. Обмотали коробку ветками боярышника и шиповника и положили в родовую яму Аюны.

Её душу можно украсть только через послед, а он надёжно защищён. Если к яме приблизится злой дух, угли начнут дымить – запутают его, а потом искрить – напугают его. И Аюна должна расти быстро, как зёрна. И быть крепкой как камень. И если к ней православные демоны пристанут, то поможет крестин.

А у меня нет родовой ямы. Так говорит мама. А ты не знаешь, вдруг всё-таки есть? Было бы хорошо. Но Аюна уверена, что ко мне злые духи не полезут, потому что я не шаман.

Когда Аюна была совсем маленькой, к ней приводили особого бурята, который понимает детский язык. Он её слушал и всё записывал. Дети в первый год ещё помнят о предыдущей жизни. Это мне дядя Жигжит сказал. А дети шаманов помнят и другие перерождения – кем они были, как жили триста и даже четыреста лет назад. Помнят и постоянно говорят об этом, только их никто не понимает. Все думают, что они просто кувякают[24]. Но есть такие буряты, кто понимает. Вот за Аюной всё записали, и получилась целая тетрадка. Дядя Жигжит её спрятал. Отдаст Аюне, когда она будет выходить замуж, чтоб прочитала и не повторяла ошибки из предыдущих жизней. Вот так.

Жалко, что ко мне такого бурята не вызывали. Интересно, кем я был раньше. Мама говорит, что об этом можно вспомнить и без бурят, во время ретрита. Но мне пока что рано в ретрит. Таких маленьких не пускают думать о себе, о жизни.

Зато у меня есть бирка, которая висела на моей руке в роддоме. А у тебя такая есть? Вот у Аюны и Саши нет.

Я тут пишу тебе, а мама пришла с работы. Ходит по кухне. Нужно заканчивать. Ворчит, что я не помыл за собой посуду.

Напишу, как смогу. И ты пиши скорее!

P.S. Родовая яма охраняет Аюну, а у меня нет даже обыкновенной ямы, где можно спрятаться. Зато есть штаб! В нём хорошо. Он далеко. Так далеко, что ни в один бинокль не увидать. Мы его нарочно так далеко построили, чтобы никто не добрался. Я тебе как-нибудь напишу о нём.

На оставшейся части листка наклеена вырезка из газеты – фотография иркутской футбольной команды «Звезда». Под ней – наклейка с Зиданом из футбольного набора. Вкладышем к письму – открытка с видом на байкальскую скалу Шаманку.

Жигжит

Отец Аюны был шаманом из древнего рода. Как говорил сам Жигжит, «древней бурятской кости». Когда Максим впервые услышал об этом, ему пришлось тесно сжать губы, чтобы не засмеяться. Он ещё два дня дразнил Аюну, называл её «костлявой буряткой», спрашивал, какая собака сгрызла кость, из которой появились её предки. Нескольких подзатыльников от мамы и тумаков от самой Аюны хватило, чтобы шутки прекратились. К тому же Максим вскоре понял, что ничего весёлого в этом нет. С каждым днём он всё больше узнавал о бурятском шаманстве, с интересом слушал рассказы Жигжита.

Аюна и Максим, кутаясь в один плед, сидели на кровати, смотрели на Жигжита, тихо швыркали чай с лимоном и чабрецом. В комнате Аюны, где теперь спал и Максим, оживали предания, будто шаман не рассказывал их, а показывал в картинках. Истории пугали и убаюкивали одновременно. Порой они были до смешного нелепыми, но Максим и не думал смеяться. Жигжит говорил быстро, монотонно. Его слова сливались в тягучий напев. И Максиму казалось, что поблизости другие шаманы бьют в кожаные бубны, звенят колокольчиками, выплясывают в пёстрых нарядах. Комната Аюны превращалась в степную юрту, ветер шероховатым языком вылизывал её стены, снаружи завывали волки.

Максим невольно опускал взгляд на правую руку Жигжита. На ней красовалась родовая шаманская отметка, она выглядела устрашающе, в отличие от его – пацанской. Большой палец Жигжита был раздвоен. Из него будто вырос ещё один палец – со своим суставом и ногтем. Максима пугало такое уродство, однако он не мог от него оторваться, старался получше разглядеть и слушал о предке Аюны – иссиня-чёрном быке Буханойбне, о том, как его рога поднялись на небо и стали месяцем, о том, как на земле появились первые шаманы, и, конечно, о детстве самого Жигжита.

Карниз в комнате был украшен разноцветными ленточками. По углам висели переплетённые конским волосом черепа сусликов. У стены стоял деревянный сундучок, перетянутый красными, жёлтыми и синими кожаными полосками. В сундучке Аюна хранила подарки отца и строго-настрого запрещала Максиму туда заглядывать. Он и не думал нарушить её запрет. Боялся, что из-под крышки на него ринутся полчища саранчи, тараканов или каких-нибудь шаманских жуков. Там лежало и ширэ, подаренное Аюне на Новый год.

Изголовья кроватей, спинки стульев и столешница единственного стола были разрисованы путаными узорами, больше похожими на лабиринт, по которому блуждают люди, кони и овцы. На двери висело пятнистое полотно, обшитое перьями филина. Аюна говорила, что оно охраняет их детскую от ады.

– Когда умирает ребёнок, его душа очень недовольна, – ночью рассказывала Аюна. Они с Максимом прятались в её кровати под одеялом, говорили шёпотом. – Она знает, что могла бы долго жить и радоваться, а тут умерла. Поэтому злится. Злость отяжеляет, не даёт улететь в страну гроз. Душа такого ребёнка остаётся на земле и превращается в аду. Она ищет других детей и мучает их, потому что завидует. Не даёт им спать, нагоняет кошмары и подбадривает, если ты задумал что-то плохое. А может и подтолкнуть, если ты встанешь на самый край крыши или балкона. Ада очень плохая. Перья филина охраняют от неё.