Евгений Попов – Физрук по понятиям (страница 13)

— Она мне сегодня музыку включила. Современную. Ну, типа хит. А я там слова разобрал… «За деньги да», представляешь? Раньше за такое базар отвечать надо было, а теперь поют на всю страну.

В трубке повисла пауза. Потом Косарев издал странный звук — то ли кашель, то ли смешок.

— Вы серьёзно, Вениамин Львович?

— Серьёзней некуда. Я ей говорю: включи, говорю, что сейчас слушают. А она мне — вот, пожалуйста. Я чуть не оглох. А ещё она сказала, что Алла и Филя расстались, фуфло мне прогнала? Ты не в курсе?

— Какая Алла? Какой Филя? — голос Косарева стал растерянным.

— Ну, Марфа сказала. Я думал, ты знаешь, вы же тут все в теме.

Пауза. Потом из трубки донёсся уже не сдавленный смешок, а самый настоящий смех. Косарев ржал, стараясь делать это тихо, но я слышал, как он давится и фыркает.

— Вениамин Львович… — выдавил он сквозь смех. — Вы… вы не перестаёте меня удивлять. Алла и Филя… Они развелись вроде ещё в две тысячи пятом.

Косарев больше не мог сдерживаться и заржал почти в полный голос. Я почувствовал, как у меня запылали уши. Позор. Полный позор.

— Спасибо, Вениамин Львович. Вы не представляете, как вовремя. А то я тут сижу в кустах, нервничаю, а вы мне такой сюрприз. Прям разрядили обстановку. Вы большой психолог.

— На здоровье, — буркнул я. — Рад, что повеселил.

Косарев отсмеялся и вдруг спросил уже серьёзно, почти шёпотом:

— Вениамин Львович, можно вопрос? Почему я вас раньше таким не замечал? Вы же год у нас работаете. Были замкнутые, тихие, слова лишнего не скажете. Я знал, что выпиваете часто, жалел вас даже. А сейчас… разговариваете совсем по-другому. Я понимаю, вы много времени с дядей проводили, набрались от него всего этого. Но за прошлый год вы и пары предложений не произнесли. Что изменилось?

Я стиснул зубы. Вот так вопрос. В лоб. Что я мог ответить? Правду? «Понимаешь, Серёга, я вообще-то не Веня, а Серёга Крест, твой покойный батя был моим лучшим другом, а теперь я в теле этого алкаша пытаюсь разгрести твои проблемы». Нет, нельзя.

— Мммм, ага, — только и выдавил я.

Косарев, к счастью, не стал допытываться. Вместо этого он вдруг спросил:

— Вениамин Львович, а ваш дядя… он когда-нибудь жалел о том, что выбрал такую жизнь?

Я замер. В горле встал ком.

— Жалел, — сказал я наконец хрипло. — Каждый день жалел. Но сделанного не воротишь. Можно только искупить. Вот как сейчас.

— В смысле «сейчас»? — не понял Косарев.

Но я уже не слушал. Краем глаза я заметил движение у лиственницы. Тёмная фигура в толстовке вынырнула из-за деревьев и остановилась у корней. Крот.

— Отбой! — прошипел я в трубку и сбросил звонок.

Сердце застучало быстрее. Я напрягся, готовясь выскочить из кустов. Крот — щуплый, невысокий парень в той же самой одежде, что и вчера, — нервно озирался по сторонам. Луна как раз вышла из-за облаков, и я видел его довольно чётко. Он достал из кармана телефон, навёл на землю у корней и сделал несколько снимков со вспышкой. Я мысленно выругался: вот дурак, палит себя. Но, видимо, так требовал «бригадир» — фотоотчёт, чтобы «клиенты» могли потом найти.

Крот убрал телефон, присел на корточки и начал разгребать листья. Как только он вытащил небольшой свёрток из кармана, я выскочил из кустов

— Стоять, Крот! — рявкнул я, бросаясь к нему.

Парень вздрогнул, выпрямился и на долю секунды замер, как кролик перед удавом. А потом рванул в сторону, прямо на Косарева, который уже выходил из-за шиповника. Крот заметил его, затормозил, метнулся влево, к забору. Я бежал наперерез, хромая и матерясь про себя. Тело Вениамина опять подводило, но я закусил губу и прибавил ходу.

Крот был шустрым, но я знал, куда он побежит. К дыре в заборе, через которую ушёл вчера. Я срезал угол, перепрыгнул через поваленное дерево и, когда он поравнялся со мной, бросился в ноги. Подсечка — старая добрая подсечка, которую я сотни раз отрабатывал на тренировках. Нога Вениамина не послушалась до конца, вышло коряво, но сработало: Крот запнулся, взмахнул руками и рухнул лицом в листву.

Я навалился сверху, прижимая его к земле. Парень забился, пытаясь сбросить меня, но я вцепился мёртвой хваткой. Косарев подоспел через секунду, схватил Крота за руки и заломил их за спину.

— Пустите! — завизжал Крот. — Я ничего не делал! Я гулял! Отпустите, я буду кричать!

— Заткнись, фраер, — прохрипел я ему в ухо, всё ещё лёжа на нём сверху. — Сейчас разберёмся, что ты тут делал. Дёрнешься — руку сломаю. Понял?

Крот затих. Я держал его крепко, но парень, видимо, решил, что может вырваться. Он резко дёрнулся, выгнулся дугой и ударил меня ногой в бок, целясь, видимо, в почку, но попал в коленную чашечку.

Боль прострелила ногу до самого бедра. Я взвыл, но рук не разжал, наоборот — вцепился ещё крепче, вдавливая его в землю. Перед глазами поплыли красные круги, но я держал. Косарев, матерясь, навалился сверху и окончательно скрутил парня, зафиксировав руки ремнём от своих брюк.

Я скатился с Крота и сел на землю, держась за колено. Боль пульсировала, нога не гнулась. Вениаминово колено, и без того слабое, теперь, кажется, окончательно вышло из строя.

— Вениамин Львович, вы как? — Косарев, тяжело дыша, смотрел на меня с тревогой.

— Нормально, — выдавил я, стиснув зубы. — Пройдёт. Не в первый раз.

Косарев достал телефон и уже хотел набрать номер, но я перехватил его руку.

— Стой. Мусора подождут.

— В смысле? — он уставился на меня. — Мы же договорились: берём с поличным и сдаём полиции.

— Сдадим, — я поморщился, потирая колено. — Но сначала допросим. У этого нехорошего человека наверняка крыша есть. И если мы его сейчас ментам сдадим, он выйдет через день и продолжит. А мы останемся с носом и с дырой в затылке от его дружков. Надо узнать, кто за ним стоит, где товар берёт, кому сдаёт. Тогда и мусорам будет что предъявить, а не просто «молодой человек гулял с пакетиком».

Косарев заколебался. Я видел, как в нём борются законопослушный директор школы и сын Лёхи Косого.

— Кеша, — тихо сказал Косарев, глядя в сторону. — Полгода назад. Тихий мальчик, учился в восьмом. Хорошист, рисовал хорошо. Нашли в подвале с передозом. Мать до сих пор в церковь ходит, свечки ставит. Я тогда клялся, что найду тех, кто ему эту дрянь продал. И ничего не сделал.

Он проглотил ком в горле и посмотрел на меня.

— Хорошо. Допросим. Но без крайностей, Вениамин Львович. Я не хочу, чтобы нас самих допрашивали, а потом посадили.

— Не посадят, — я с трудом поднялся на ноги, опираясь на ствол дерева. — Мы просто поговорим. По душам. А там пусть сам решает, что ему дороже — свобода или молчание. Тащи его.

Мы подняли Крота на ноги. Он уже не дёргался, только трясся и шмыгал носом. Я взял его за локоть, нащупал болевую точку у сгиба — старый приём, которому меня научил один знакомый самбист ещё в юности. Крот дёрнулся, попытался вырваться, и я чуть надавил. Парень выгнулся вперёд и застонал:

— Ууу, больно! Понял, всё понял, не надо!

— Вот и молодец, — похвалил я. — Шагай ровно, не дёргайся. Будет больно — скажешь, я ослаблю. А пока терпи.

Мы двинулись к школе. Я сильно хромал, опираясь на Крота, как на костыль. Косарев шёл с другой стороны, держа парня за вторую руку. Ночной город был тих и пуст, только редкие фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт.

У дверей школы я остановился.

— Охранника надо отвлечь. Нечего ему видеть лишнего. Михалыч там?

— Нет, — покачал головой Косарев. — Михалыча сменили в ночь. Сейчас Иван Петрович дежурит, пенсионер, глуховат, но любопытен.

— Стучись, скажи, что мимо шёл, увидел свет в кабинете географии или окно открыто. Пусть сходит проверит. А я пока этого заведу.

Косарев кивнул, подошёл к двери и нажал кнопку звонка. Через минуту за стеклом появился пожилой охранник в форменной куртке, щурясь, вгляделся в лицо директора и открыл.

— Сергей Алексеевич? Что-то случилось?

— Иван Петрович, я мимо проходил, смотрю — в кабинете географии окно вроде открыто. Сходите проверьте, пожалуйста. Я покараулю тут.

Охранник, ворча что-то про сквозняки и забывчивых учителей, взял фонарик и потопал вглубь школы. Как только его шаги стихли, я кивнул Косареву, и мы быстро заволокли Крота внутрь, протащили по коридору до тренерской и заперлись изнутри.

Косарев вернулся к входной двери как раз вовремя: Иван Петрович уже возвращался.

— Всё закрыто, Сергей Алексеевич. Показалось вам.

— Ну и хорошо, — улыбнулся директор. — Я тогда пройду к себе, поработаю немного с документами.

— Дело хозяйское, — охранник зевнул и ушёл в свою каморку.

Косарев запер входную дверь на засов и быстрым шагом направился в тренерскую.

В тренерской горела тусклая лампа под потолком. Крот сидел на стуле посреди комнаты, со связанными за спиной руками, и трясся, как осиновый лист. Я, прихрамывая, ходил вокруг него, разминая больное колено. Косарев встал у двери, скрестив руки на груди, и молча наблюдал.

Я остановился перед Кротом, достал из его кармана свёрток, развернул. Внутри был знакомый полиэтиленовый пакетик с белым порошком, на уголке — тот же логотип: три точки, расположенные треугольником.

— Значит так, Денис, по кличке Крот, — начал я тихо, но так, чтобы каждое слово отдавалось у него в мозгах. — Ты пацан молодой, жизнь у тебя впереди. А ты в дерьме по уши. И с каждой минутой тонешь всё глубже. Сейчас я задам тебе несколько вопросов, и от твоих ответов зависит, выйдешь ты отсюда на своих двоих или поедешь в обезьянник с полным набором статей. Ты меня понял?