Евгений Понасенков – Первая научная история войны 1812 года (страница 71)

Зато по мере постепенного отхода России от исполнения условий Тильзитских договоренностей (под маркой торговли с судами «нейтральных стран», т. е., когда британские товары перевозились под, к примеру, американским флагом), в 1809 г. Англия достигла более высокого уровня торгового оборота: на 43 % выше, чем в 1808 г. (на 21 % превосходит лучший показатель – 1802 г.).

Несколько слов об историографии темы континентальной блокады. Во Франции в последние десятилетия получила распространение точка зрения, что блокада стала предвестником и даже неудавшейся попыткой создания «общего рынка», «Малой Европы»,[442] но это все же некоторая модернизация. В начале девятнадцатого века была качественно иная ситуация: эпоха формирования национальных государств, с первостепенными потребностями национальной буржуазии, и любая унификация (тем более насильственная) форм международных надгосударственных финансово-экономических систем (современная глобализация) была весьма осложнена. Блокада была глобальной по своей сути, но отнюдь не глобалистическим явлением. У Наполеона существовала идея (и не более) «европейской федерации» (что в итоге и осуществилось с ходом Истории), но, промульгируя берлинский декрет, он не думал о глобализации в современном смысле этого слова. Более того, этими своими мыслями о федерации он поделился лишь на о. Святой Елены, т. е. post factum. Хотя, безусловно, влияние наполеоновских войн в целом сыграло формирующую роль для Новой (то есть обновленной) Европы. Отметим, что большинство западных историков поддерживают мнение о положительном влиянии блокады на национальные экономики континентальных стран.

Основной тезис советской догматической историографии вполне определенно сформулирован одним из т. н. «монополистов» темы, Л.Г. Бескровным: «…заключенный в Тильзите мир таил в себе противоречия, которые неизбежно должны были привести к новой войне с Францией. Самое главное заключалось в том, что участие в континентальной блокаде несло России разорение».[443] Такая формулировка прекрасно вписывалась в стройную, хотя совершенно научно не обоснованную схему «справедливой войны», господствовавшей в отечественной историографии тех лет.

Надо сказать, что до упомянутого моего доклада в МГУ проблема специально не поднималась уже 60 лет (исключая историографическую статью В.Г. Сироткина)[444] – со времени М.Ф. Злотникова, работавшего над книгой, но не закончившего ее (частично вышла не в авторской редакции в 1966 г.). В наиболее значительной монографии последних лет (Н.А. Троицкого) столь важному вопросу посвящено всего два небольших абзаца, в которых шаблонно и без проверки повторены ошибочные тезисы прежних авторов (про «финансовый крах» вследствие присоединения к блокаде и т. д.).[445]

Однако не всегда в нашей историографии господствовала подобная интерпретация событий. В ряде работ либерально-буржуазной и ранней марксистской историографии говорилось о неоднозначности влияния присоединения к континентальной блокаде на российскую экономику,[446] и даже о ее положительном вкладе в развитие капитализма.[447] Но в 1931 году товарищ Предтеченский А.В. выпустил статью, где объявлялось, что прекращение торговых отношений с Англией принесло лишь разорение и не оказало существенного влияния на капитализацию производства.[448] Какой-либо развернутой аргументации приведено, однако, не было, что не помешало его точке зрения стать доминирующей в развитии всей дальнейшей историографии.

А.З. Манфредом был поднят вопрос о самой теоретической возможности, реалистичности достижения целей континентальной блокады. По его мнению, объединение всех стран для экономического удушения Англии было химерой.[449] Действительно, реализация этого предприятия в силу неразвитости национальной промышленности представляется затруднительной. Однако почему-то никто не обращает внимания на немаловажный фактор времени, лимита терпения. За какой срок Наполеон рассчитывал на успех предприятия? Об этом у нас нет документальных свидетельств, зато есть сведения о реальном влиянии блокады на внутриполитическое положение Британии.

Англия пережила два острейших кризиса (в 1808 и 1811 гг.). В первом квартале 1808 г. доходы от экспорта упали с 9 000 до 7 244 фунтов стерлингов; во втором – с 10 754 ф. ст. за тот же период 1807 г. до 7 688 ф. ст.[450] Серьезный упадок переживала суконная промышленность. Прекращение товарообмена с Балтикой привело к повышению цен на лен. В мае из-за усиления дороговизны начались серьезные народные бунты в Ланкашире. В августе – сильно активизировался процесс девальвации фунта. Но в 1809 году временно спасла положение Австрия, объявившая войну Франции. Зато кризис 1810–1811 гг. стал самым тяжелым за предшествующую двухсотлетнюю историю Англии! В 1810 г. обанкротился крупный банк Бриквуд: и это вызвало банкротства значительной части провинциальных банков. Вскоре последовало банкротство банка Голдсмита, а самоубийство его самого вызвало панику среди коллег. Отмечу, что лишь в 1810 г. случилось 1799 банкротств.[451] Современники вспоминали, что свержения режима (!) ждали со дня на день. Ситуация обострилась движением луддитов, а движение «за мир» собрало 30 000 подписей.[452] 11 мая 1812 г. был убит премьер министр Спенсер Персиваль (1762–1812). Однако благодаря маниакальной зависти к Наполеону русского царя Александра, британскую олигархию спасла Россия – вернее, русские крестьяне и солдаты, зачастую ценою собственной жизни.

Итак, в конце 1807 года Россия формально начала выполнять условия Тильзита. Все авторы наперебой повторяют числа «67,6 и 44,5 млн руб.»[453] (уменьшение объемов внешней торговли в 1808 г. по сравнению с предшествующим 1807 г.) и фразы о «тяжелом положении», «пороге финансового краха» российской экономики (с этим связывают недобор в бюджет таможенных пошлин, упадок производства и даже падение курса рубля). И как следствие этого – отказ Александра от «гибельной политики», который и спровоцировал конфликт. С моей точки зрения, подобный подход не только односторонен, но и контрфактичен – попросту ложен.

Постараемся разобраться документально, по первоисточникам, с цифрами в руках: что же все-таки значили эти 23,1 млн руб. потерь для казны, как это отражалось на населении, на промышленности, на курсе рубля? Мы считаем рациональным разделить тезис о «пороге краха» на два подпункта: финансовый кризис и экономические затруднения; нам также необходимо выяснить их природу.

Несколько предварительных комментариев. 1) На указанный период приходится война со Швецией, которую Россия вела по собственной воле с целью захвата Финляндии (что и совершила). Потери от прекращения отношений с этим государством вполне сопоставимы с английскими: в 1803 г. в русские порты прибыло 319 британских судов (с грузом) и 204 шведских.[454] 2) Общая дезорганизация торговли в период активизации войн антифранцузских коалиций. 3) Затяжные конфликты на юге России (с Ираном и Турцией). Все это отрицательно сказывалось на интересующих нас показателях: и в то же время все это не связано с условиями Тильзитского трактата. Некоторые авторы сравнивают показатели 1806 и 1807 гг., забывая о том, что Александр, руководствуясь правилом «поспешай медленно», закрыл порты только зимой 1807 г., когда навигация уже завершилась, следовательно, и результаты сравнения двух показателей попросту не имеют отношения к делу! Более того: фактический отход от новой политики начался уже через год (!) (в 1809 г.), когда общий торговый оборот по русской внешней торговле вырос на 9,8 млн руб. Эта тенденция продолжилась и в 1810 г., и в 1811 г., и в 1812 г. (8,4 млн руб.).[455] Напрашиваются вопросы: откуда финансовый кризис и почему сгорела Москва?

Причины кризиса – традиционные для России: инфляция от бездарного управления, непомерные расходы на оборону, долги погрязшего в неразберихе и коррупции правительства, общая дезорганизация в государственных структурах. Доказывая «гибельность» блокады для экономики России, наши исследователи с пафосом сообщали, что курс ассигнационного рубля упал с 80 до 25,2 копеек. Да, упал: только вот 80 коп. – это показатель не 1807, а 1802 года – и начал этот показатель падать задолго до Тильзита и совсем по другим причинам. Главным средством удержания на плаву и пределом сообразительности отечественных экономистов с давних пор было печатанье денег (конечно, ничем не обеспеченное) и набор кредитов. Так с 1786 г. по 1810 г. была выпущена колоссальная сумма – 579 млн рублей.[456] Да тут еще в 1807 г. и «кормушку» прикрыли: закончились английские подачки за «пушечное мясо» (субсидирование коалиций). Есть сведения, что в 1804–1810 гг. было напечатано 272,5 млн руб. (всего же в 1804 г. было входу 260,5 млн руб.). В 1810 г. внутренний долг достиг 668 млн руб. (в т. ч. по выпуску ассигнаций – 577 млн).[457] Отсюда резкое повышение цен и банкротство многих банкиров. Были введены новые непосильные налоги. Динамика падения ценности ассигнации была следующей: 1802 г. – 80 коп., 1805 г. – 73, 1806 г. – 67,5, 1807 г. – 53,75, 1811 г. – 25,2.[458] Четкий тренд, наметившийся до 1807 г., очевиден (он не изменился и после 1812 г.!). К слову сказать, сам кризис в России не закончился с падением «антихриста»-Наполеона, на которого можно было свалить собственную профессиональную бездарность, но продлился до середины 20-х годов.[459]