Евгений Понасенков – Первая научная история войны 1812 года (страница 44)

Еще один характерный факт: если вы взгляните на парадный портрет генерала от артиллерии А.А. Аракчеева (1769–1834), то обнаружите на шее (даже не в петлице!) миниатюрное изображение императора Александра, выполненное на слоновой кости и подаренное самим царем. Обычно портреты возлюбленных носили все же девушки и дамы. Отмечу, что из особых чувств генерал картинно приказал вытащить из оправы и вернуть императору бриллианты, оставив лишь само изображение своего любимого царя. Историки знают и о том случае (в 1812 г.), когда царь заставил А.А. Аракчеева поревновать: «Прощаясь… с Ростопчиным, император с особенным чувством поцеловал его. Это не прошло незамеченным для А.А. Аракчеева, который после поздравил губернатора с высшим знаком благоволения со стороны государя…»[250]

Сразу после странной и скоропостижной смерти Александра I А.А. Аракчеев был уволен со службы: отношение к нему оказалось столь неприязненное, что даже не стали долго ждать для сохранения красивой проформы. Тогда патриот А.А. Аракчеев отправился путешествовать за границу – и, естественно, посетил Париж. Здесь он заказал столовые позолоченные бронзовые часы (неужели на родине не нашлось достойного мастера французского происхождения?) с бюстом покойного царя – и с музыкой, играющей раз в сутки, в 11 часов вечера: то есть в момент зафиксированной смерти Александра. Представим психическое состояние этого персонажа: каждый день слушать напоминание о подобном событии.[251]

Кстати, такая, как говаривали, «собачья» преданность А.А. Аракчеева своему «хозяину» могла быть использована последним для одного нелицеприятного и весьма конфиденциального поручения в апреле 1813 года (о неожиданном и подозрительном событии в русской армии я расскажу в соответствующей главе)…

Таким образом, дошедшие до нас (после сильной «чистки» царской семьей) документы, свидетельства очевидцев, а также логическое сопоставление фактов, позволяют сделать следующие выводы: император Александр, вероятно, страдал от импотенции – и пытался всячески это маскировать показным волокитством, не оканчивавшимся сексуальными актами. Вместе с тем, по всей видимости, русский царь был латентным гомосексуалом, примечавшим красивых юношей: этому сопутствовала еще и его откровенно женоподобная психофизика, вульгарная манерность. Не стоит исключать того, что от постоянного сокрытия обоих появившихся психологических комплексов, у Александра развилась сексуальная перверсия, выразившаяся в искаженного рода интимных отношениях с собственной сестрой (которая многое знала).

Но основная трагедия и для самого императора, и для его страны и близких, состояла в том, что он оказался совершенно неспособным на какие бы то ни было подлинные чувства (кроме зависти и ненависти к Наполеону): он никого не любил. Александр был холодный, почти как рептилия. Испытывая эстетический интерес к молодым мужчинам, он не мог по-настоящему глубоко чувствовать (вероятно, не в последнюю очередь из-за психологических проблем, связанных с чудовищными событиями его юности) – или даже просто физиологически удовлетворяться. Проблема была отнюдь не в предпочтениях к молодым людям, а в том, что он не мог естественным образом радоваться этим предпочтениям в полной мере. В конце концов, королю Пруссии Фридриху Великому (1712–1786), знаменитому полководцу Евгению Савойскому (1663–1736), рыцарю Ричарду Львиное Сердце (1157–1199) и многим другим подобная любовь не мешала быть выдающимися военными или государственными деятелями (кстати, и грандиозный русский реформатор Петр I был бисексуален). Но у них, конечно, не было проблем с потенцией…[252]

Уж не знаю, что было бы для «чувств» черносотенцев и мракобесов хуже: возможно, они бы предпочли, чтобы Александр был близок с какой-нибудь Матильдой (как говорится, беда познается в сравнении…). Неудовлетворенность сильно отразилась на поведении Александра в политике: вечное стремление к войне, непоследовательность любых действий, скрытность, лицемерие и, в конце концов, психический слом – уход от всех дел в мистику, в психически нездоровую манию религиозности (хотя и здесь не обошлось без наигранности).

Вся деятельность царя (официальный титул «император и самодержец» – но в документах эпохи часто именовался русским «царем», а затем и официально – «царь Польский») во внутренней и особенно во внешней политике не может быть верно понята без учета его психического состояния и недугов. Возможно, уже предрасположенный от рождения к странностям, он был воспитан в шизоидной атмосфере ненависти между бабкой и отцом, которые боялись взаимного заговора, а позже над ним самим висел дамоклов меч дворцового переворота. Крупный современный историк эпохи 1812 года Адам Замойский обращает внимание на дневники юного цесаревича: «Не стоило бы всерьез обращать внимание на основные слабости Александра, – тщеславие, слабость и лень, – когда бы не печать нравственного воспитания, которому он подвергался и которое при ограниченных возможностях заставляло его замахиваться на нечто глобальное. Ему приходилось вести дневники, куда он заносил любой просчет, любое проявление скверного поведения, каждый случай потери самообладания или пример проявленного недостаточного усердия в учебе. «Я лентяй, отдающийся безответственности, неспособный верно мыслить, говорить и действовать», – записал в свой кондуит двенадцатилетний мальчик 19 июля 1789 г. «Себялюбие есть один из моих недостатков, и главная причина – тщеславие. Легко представить себе, до чего они могут довести меня, если я дам им возможность развиться», – комментировал он 27 августа». Такого рода постоянные самобичевания лишь усугубляли врожденное чувство собственной несостоятельности».[253]

Это и объясняет то чудовищное чувство зависти к гениальному и блестящему во всех своих делах Бонапарту. Ничтожество прекрасно осознавало свою бездарность – и оттого ненависть только крепла. Александр озлоблялся – и в итоге положил жизни много сотен тысяч своих подданных лишь для удовлетворения собственного больного тщеславия маленького человека. Сотрудник государственного Эрмитажа, исследователь эпохи Александра I В.М. Файбисович (1950 г. р.) резюмирует: «Впрочем, и дружба, и вражда Александра с Наполеоном были сотканы из парадоксов: миролюбивый русский император был инициатором всех своих войн с Францией, а воинственный император французов неустанно добивался союза с Россией».[254]

Свою страну Александр Павлович презирал и не чувствовал себя в ней комфортно (об этом подробнее мы узнаем позднее). Еще в 19 лет он записал: «Мое намерение – поселиться с женой на берегах Рейна…»[255] Позже, развязав войну 1812 года, он бросит армию – и из далекого Петербурга станет наблюдать за несчастиями своего народа (Александр также отдаст приказ выжигать города и села перед оставлением их русской армией). А после этого ада царь отправится путешествовать по Европе – и несколько лет почти не появляется в России (он также никогда не посетит Бородинское поле – этого русские офицеры ему не простили до самой смерти). Перефразируя известную сентенцию, скажу, что империя гниет с императора.

Показательно: сразу после вступления армии союзников в Париж в 1814 году Александр отправился в шато Мальмезон – навестить императрицу (титул после развода с Наполеоном за ней был сохранен) Жозефину.[256] Он был крайне мил с ней, часто гулял в парке, изучал комнаты, в которых жил Наполеон. Русский император даже купил у нее часть коллекции произведений искусства и вещей, принадлежавших Наполеону. За такое любезное отношение Жозефина подарила ему знаменитую Камею Гонзага (парный портрет Птолемея Филадельфа и Арсинои II), ныне находящуюся в Эрмитаже. Жозефину Александр поспешил навестить – а вот вдов погибших русских солдат и офицеров проигнорировал. Равно как и не покупал для Зимнего дворца декоративно-прикладные произведения (из бересты, лапника…) и лубки русских крестьян (хотя они «исконнее»).

Весьма интересно узнать, как же в окружении царя относились к его подданным? О русофобии Александра I мы поговорим еще позднее – и с документами в руках, а сейчас я процитирую наставительное письмо его воспитателя, швейцарца Фредерика Сезара Лагарпа (1754–1838): «…пускай в течение некоторого времени, как ни противно это национальному тщеславию, туземцам придется у иностранцев брать уроки, главное – приблизить момент, когда смогут туземцы сами других туземцев воспитывать».[257] Итак: для царя-немца и его учителя-швейцарца население Российской империи – это «туземцы». Безусловно, сама идея обучения отсталого народа цивилизации – совершенно верна, но отношение, выраженное в упомянутой категории, легко может перерастать в использование царем своих подданных в качестве расходного материала в деле реализации своих амбиций и маний.

О степени личного участия цесаревича Александра в убийстве Павла свидетельствует среди прочих и такой документальный рассказ офицера, кстати, прошедшего всю войну 1812 года – Матвея Ивановича Муравьева-Апостола (1793–1886): «В 1801 г. Аргамаков был полковым адъютантом Преображенского полка и вместе с тем плац-майором Михайловского замка. …Без содействия Аргамакова заговорщикам невозможно было бы проникнуть в ночное время в Михайловский дворец. В 1820 г. Аргамаков в Москве, в Английском клубе, рассказывал, не стесняясь многочисленным обществом, что он сначала отказался от предложения вступить в заговор против Павла I, но великий князь Александр Павлович, наследник престола, встретив его в коридоре Михайловского замка, упрекал его за это и просил не за себя, а за Россию вступить в заговор, на что он и вынужден был согласиться».[258]