Евгений Понасенков – Первая научная история войны 1812 года (страница 37)

Вообще же с национальными окраинами возникала масса проблем. Показательно, что газета «Литовский курьер» (№ 74) 29 августа 1812 так расценила взятие (с точки зрения редакции, освобождение) Смоленска Наполеоном: «Итак, Смоленск – эта знаменитая вотчина наших предков, снова увидел своих прежних соплеменников, вступающих в его стены бок о бок с непобедимыми французскими войсками: тех, кто заслужил на славном поле брани похвалу и внимание величайшего Мирового Героя, сумели привлечь его милостивые взоры на нашу Родину, растерзанную неслыханными в истории злодеяниями (имеются в виду разделы Польши, в которых самым агрессивным образом участвовала Россия – прим. мое, Е.П.)».[170]

Продолжая тему «смуты»: всегда комично наблюдать за виражами государственной пропаганды. Например, в период первых двадцати лет после Октябрьского переворота она разворачивалась «на 180 градусов»: в итоге сегодня многие психические жертвы этой пропаганды, приматы с паспортом и когнитивным диссонансом, умудряются восхвалять православного царя (с Кровавым воскресеньем в биографии) и большевика-уголовника Кобу (кстати, учившегося в церковно-приходской школе). В связи с этим любопытно процитировать характерный стих из официозного издания 1930 года. Молодой литератор Джек Алтаузен (Я.М. Алтаузен: 1907–1942) писал:

Я предлагаю Минина расплавить, Пожарского. Зачем им пьедестал? Довольно нам двух лавочников славить, Их за прилавками Октябрь застал, Случайно им мы не свернули шею Я знаю, это было бы под стать. Подумаешь, они спасли Расею! А может, лучше было не спасать?[171]

А знаменитый «народный» писатель и поэт Демьян Бедный (наст. имя – Е.А. Придворов: 1883–1945) на страницах «Правды» 7 сентября 1930 года (стр. 5) бичевал «родимые пятна» еще основательнее:

Сладкий храп и слюнищи возжею с губы, В нем столько похабства! Кто сказал, будто мы не рабы? Да у нас еще столько этого рабства… Чем не хвастались мы? Даже грядущей килой, Ничего, что в истории русской гнилой, Бесконечные рюхи, сплошные провалы. А на нас посмотри: На весь свет самохвалы, Чудо-богатыри. Похвальба пустозвонная, Есть черта наша русская – исконная, Мы рубили сплеча, Мы на все называлися. Мы хватались за все сгоряча, Сгоряча надрывалися, И кряхтели потом на печи: нас – «не учи!», Мы сами с усами!..

И подобное «безобразие» писалось в стране Советов, которую ныне так защищают «имперцы» и поборники «исконности». Да: «все смешалось» в доме отечественной казенной пропаганды и ее шутов, а также «заболевших» жертв.

Отдельная большая тема истории древней России – крепостное рабство. В данной монографии у нас нет возможности остановиться на этом сюжете подробно, но стоит знать важные нюансы. Изначально крестьянское население Древней Руси было свободным, при этом известна и определенная небольшая часть населения, которая состояла в рабстве классического типа: рабы происходили в основном из числа пленников и их потомства.[172] И только постепенно, во многом вследствие залога и долга (а долг происходил от бедности земли и неверных методов ее использования) перед приближенными дружинниками князей, большинство крестьян впадали в зависимость, которая за несколько веков из экономической переросла в личную и полную. И вся эта раболепная «прелесть» идеологически обеспечивалась православной церковью, которая сама (особенно при взаимопомощи Золотой Орды) стала крупнейшим феодалом. Подчеркну: в отличие от древней Европы и США известного периода, в России рабами стали не пленники, чужие этносы или расы – а миллионы соплеменников.

Но мало этого! Если ранее (до создания иностранцами при Петре I русской регулярной армии) стрельцам и прочим платили, то теперь появляется жесточайшая и весьма «тощая» для солдат штука – рекрутский набор! Парней по большей части из крестьянских семей (но вообще из всех податных сословий) забирали на 25 лет, причем значительная их часть не переживала срок службы – и все в итоге отрывались от своего сословия,[173] становились, так сказать, деклассированным элементом (это сыграет негативную роль в 1812 г., когда русские солдаты начнут грабить русские же города, села – и саму Москву!). Если забранный в рекруты был уже женат, то судьба его супруги становилось печальной и позорной: «солдатки», как правило, практически автоматически становились наложницами либо старика-отца солдата, либо помещика, либо его приказчиков. Полную ограничений и телесных наказаний голодную солдатскую жизнь без всяких перспектив, кроме смерти (это вам не свободное общество, где, как в наполеоновской Франции, «каждый французский солдат носит в своем ранце жезл маршала Франции»), власти самым наглым образом стали именовать «священным долгом». И такой «долг» русские солдаты отдавали, погибая за все подряд авантюры Гольштейн-Готторпских правителей (т. н. «Романовы» после Карла Петера Ульриха – Петра III), за маниакальную зависть Александра I к блистательному Бонапарту, за интересы английской торговли, за восстановление на французском троне престарелого подагрика графа Прованского (Людовик XVIII: 1755–1824). В двадцатом веке эту линию поведения немецких по крови монархов унаследовали и использовали советские, вышедшие из незнатных социальных слоев и разных этносов вожди. И именно «долгом» (и, что характерно, «священным») лицемерные «повара» от имперской идеологии приправляли жирные призывы, например, к кровавому подавлению восстаний поляков за независимость и тому подобное.

Итак, российское государство отныне требовало от подданных не только платить налоги и строить на болотах Европу, но и за просто так отдавать своих сыновей. Население это восприняло весьма нервозно – отсюда череда крестьянских волнений и подспудно тлеющая гражданская война, которая, как мы скоро узнаем, в 1812 году разгорелась не на шутку. Конечно, петербургские чиновники прилагали все усилия, чтобы скормить русскому простонародью иностранные термины (вроде «патриотизма»…), даже нагло пытались заставить продаваемых отдельно от семьи рабов испытывать невозможные эмоции при слове «родина», но это часто не срабатывало. Именно поэтому рекруты и ополченцы эпохи 1812 года нередко бежали из деревень до набора, занимались членовредительством, чтобы стать непригодными, дезертировали из русской армии тысячами (!) уже в ходе войны 1812 года (многочисленные документы, исходящие лично от М.И. Кутузова и его подчиненных, мы процитируем в соответствующих главах). Из-за этого монструозная машина императорской жандармерии, сыска и пропаганды ставила все новые рекорды своей деятельности. И все перечисленное, естественно, скреплялось церковной пропагандой: я напомню, что в ту эпоху (1721–1917) действовал так называемый Святейший правительствующий синод (дореф. рус. – Святѣйшій Правительствующій Сѵнодъ) – фактически министерство от православия (императора в нем представлял обер-прокурор Синода), которое послушно служило обеспечению покорности рабов живущим на европейский манер хозяевам.

Все это продолжалось очень долго: крепостная зависимость сменилась колхозной (даже паспорта крестьянам разрешили выдавать лишь в 1974 году, а начали это осуществлять с 1976 г.!), императорско-православную идеологию заменили пропагандой вождизма и коммунизма (а затем все вышеназванное смешали в абсолютно трагикомичный и очень опасный «винегрет»). В итоге Россия не поспела сначала в XIX, затем в XX, а потом – в XXI век. От всего этого стал развиваться психологический комплекс ущербности, часто выплескивающийся в агрессию в отношении тех, кто шел более свободным путем и имел больше успехов в прогрессе. Замечу, что сегодня мы наблюдаем особо острый случай действия подобного комплекса еще на одном примере: я говорю о массовых проявлениях терроризма среди оставшихся в средневековье или даже в первобытности исламских экстремистах (простое нажатие кнопок на подаренных западным обществом телефонах и прочих устройствах не помогают пройти непройденную часть эволюции). Однако – снова о России. Давнее чванство «особым путем» передвигалось рука об руку с регулярными плаксивыми криками о «вставании с колен» (зачем же вставать из подобной позы, если вы уже на вершине «духовности» и потрясающего воображение «особого» развития?). И далее, очевидно, следует движение по кольцевой… дороге пройденного.

Российская империя в эпоху войны 1812 года

Музыка на французский лад, марши французские, ученые французские.

…22-го <октября> прикащик мой поехал в Ярославль и повез Макарку отдать в ополчение за пьянство.

Ему будет поставлен памятник. Но если предположить, что человек этот предстал бы перед одним из наших военных советов или английским трибуналом, кто мог бы поручиться за его голову?

На патриотизм стали напирать. Видимо, проворовались.

Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна.

В этой важной главе мы более пристально приглядимся к стране, в которой предстоит разыграться действу под названием «война 1812 года» или «Русская кампания Наполеона». Что представляла собою Россия в ту пору? Кто стоял во главе государства? Как относились друг к другу разные слои населения? Во что они верили или не верили? Как можно охарактеризовать место России в Европе и мире? Обладала ли актуальная культура и искусство России той эпохи национальной самобытностью – или они являлись привнесенными извне элементами. В конце концов, корректно ли говорить о существовании единого народа, нации? Естественно, подобная широчайшая проблематика будет мною описана в стиле мозаики: в рамках данной монографии совершенно невозможно (да и не нужно) раскрыть все стороны общественной, социальной и экономической жизни России. Каждой отдельной небольшой теме уже посвящено множество специальных исследований: и моя задача в обзорном стиле рассказать об их выводах – или выявить то, на что мои предшественники не обращали внимания, либо понимали неверно.