Евгений Полонский – Фаллический смутьян (страница 4)
По мере их движения вдоль трамвайных путей, атмосфера старого и лампового сменяла неловкость новой встречи.
– Лиз, а сестра твоя что? Поступила в институт, наверно?
– Да, на третьем курсе сейчас. Прикладная этика – шутка ли.
– Этика – не подорожник, не совсем понятна польза от ее прикладывания. И куда они ее прикладывают аж пять лет? Что они там вообще делают?
– Довольно интересный досуг. Пьют, курят, подозреваю, даже трахаются – золотое время. Ну попутно ходят на пары, слушают, что думали всякие мыслители с большими бородами. Ну в общем то, что обычно читают в интернете ради интереса, только они это делают сидя за столами в большой аудитории. Образование верно прогрессивным образовательным традициям – все прямо как сто лет назад. А статью из Википедии зачитывает им дядя-профессор, только не из Википедии, а из утвержденной РосГосОбрПрогрКнижПрофом методички. Зря, что ли, лучшие умы от прикладной этики ее составляли. В этой же методичке, подозреваю, находится ГОСТ чтения лекций: «Лекция должна зачитываться максимально уныло и безучастно. Рекомендуемая одежда для чтения лекций: серая». Некоторые особо рьяные преподы там даже свои этические теории развивают. Кто-то их оценивает, критикует, еще что-то делает. Правда, подозреваю, у оценивающих нет другого выбора – если они вдруг тоже захотят свою этическую теорию, ее же тоже кто-то будет должен оценивать, так? Ну и плюс социализация государственного типа, как я ее называю – где еще научат лизать человеку жопу, если он занимает более высокую позицию в локальной институтской иерархии. А уж если он еще и прожил больше… Уважать старость – что может быть более прикладным и более этичным? Навык уважать кого-то за год рождения на дороге не валяется, этому только там учат.
– А что представляют из себя этические теории? – вопрошал Ваня. – А то у меня последние годы только практика.
– Я не знаю. Тут без гуглежа не обойтись. Срочно вбивай «кровь, говно, бинарные опционы» – где-то там должно быть. Но без этических теорий в современном мире совсем никак. Сам подумай – вот идешь ты на типичную для нас интеллигентную тусу, а там как обычно? Водка, меф, диалектика Гегеля. И тут ты врываешься с новой этической теорией, как Красная армия в Берлин. Ладно, черт с ним. Мы не виделись давно, очень давно. Расскажи, что произошло, как ты после всего этого? Мне не все равно, что с тобой.
Последние слова Лизы обласкали Ванино сердце медовой брагой. Они звучали, как признание общности их душ. Ну по крайней мере Ване так показалось.
– Вестимо, ты и так знаешь в общих чертах. Дали десятку, шесть лет был на тюрьме, потом выпустили по УДО. Там не было ничего такого, что стоило бы внимания, правда. Я же не в Петропавловке был за покушение на царя. Задумчивых философских писем никому не писал, но и «Лесоповал» слушать не начал. Ничего не изменилось особо, только грустно стало все как-то. Знаешь, даже стыдно как-то, абсурдно все получилось. Лучше бы убил кого. Тем более кандидаты есть – на работу вот устроился. Там все зависит только от меня, – ответствовал Ваня. – А ты как? Замуж наверно вышла?
– Ахаха, ты ко мне подкатываешь? – засмеялась Лиза.
– Конечно, нет, – максимально уверенно постарался ответить Ваня.
– Ага, вышла. Кольцо специально перед встречей с тобой сняла. Подумала – ты же из тюрьмы вышел, наверняка сразу отвезешь меня в роскошный отель, мы там закажем ужин и дорогое вино, ну а потом пламенный секс при свечах. Вот и сняла, чтобы тебя не смущать, а то вдруг передумаешь. Только ты вышел, а я никуда я не вышла, сейчас не до этого, – загадочно закончила она.
Ваня не понял, как воспринимать ее ответ. «Да, тут бы не помешало знание этических теорий», – подумал он.
– Кто тебя сдал в итоге? Саша? – прервала она скоротечные Ванины размышления.
– Не знаю, никто не сказал. Думаю, нет. Зачем ему?
– Не знаю. Ну а кто еще мог?
– Да кто угодно. А кто, например, мог захотеть умышленно сделать свою женщину послушной протирательницей пыли путем повреждения мозга? А знаешь сколько народу своих жен в этих целях когда-то на живительную лоботомию записали? Мир – так себе место. Нам явно не хватает хороших этических теорий, – резюмировал он.
– Вышел из тюрьмы и ассоциируешь себя с женщинами – все с тобой понятно, – усмехнулась Лиза, на полную эксплуатируя анальный юмор. – А Саша тот женился – все по нашим классическим канонам. И два ребенка у них, и жену пиздит, и все у них хорошо.
– Прям пиздит? – зачем-то уточнил Ваня.
– Прям пиздит-пиздит, – конкретизировала Лиза, сделав нарочито страшные глаза.
– А откуда ты знаешь?
– Инфа проверенная. Ну и она, Валечка, счастливая мама двух зайчиков и лучшая жена, не отстает от семейных ценностей – ебется отчаянно, всю себя в пизду вкладывает, – уважительно завершила Лиза.
– Не с ним?
– Ну и с ним, наверно – этого уже не знаю.
– Пф, я думал ты светская львица, а ты так, темная девица.
– Ну там прям классика брака, короче говоря, – резюмировала Лиза.
– И неужто из-за таких прецедентов ты не хочешь замуж? – спросил Иван.
– Кто тебе сказал, что не хочу? Я скорее еще не решила. Да и такие прецеденты – это крайности, пусть и довольно распространенные, но все же крайности. Я просто не совсем понимаю зачем. Знаешь, вот ты смотришь на тех, которые организовали «все как у людей». И я не понимаю зачем. Видно, что они уже давно не любят друг друга. Если вообще когда-то любили, а не родители им сказали на какой-нибудь классной семейной посиделке с водкой под сенью настенного ковра: «Ужо пора жениться – подошел возраст. Все мы так делали, и вам ужо пора. А там и детишки забегають, и чинно душа в душу заживете». Ну а они что? Они послушно взяли ручку и поставили на бумажке с гербовой печатью свои подписи. Как будто эта бумага имеет хоть какое-то, хоть самое крохотное отношение к любви. Любви покорны все возрасты, и вообще практически все, но не формальности и бумаги с гербовой печатью. Любовь блюет тугой струей при одном только слове «брачующиеся». Но брачующиеся сделали первый шаг, теперь нужно делать и следующий, ведь НА НИХ ЖЕ РОДНЫЕ СМОТРЯТ. И дальше все идет зловещим комом, катящимся исключительно по пизде. И хорошо, если он прикатится к меньшему из зол – к разводу. Это просто пропавшее время, хоть и некоторый опыт. Но многие, хоть и не большинство, начинают тянуть это по инерции. Увы, все имеет срок годности, и в какой-то момент их жизнь превращается в просроченный зловонный пиздец. Рутинный, скучный, мертвый, в котором нет места огню любви. Там есть место протокольному походу в ресторан чинно попить вина с общими друзьями. Да я вижу их лица каждый день – они идут в ближайший от их квартиры ресторан через дорогу, садятся, цедят эту слабоалкогольную жижу, а на мордах их читается разочарование во всем. Но они все зачем-то изображают благополучие. Зачем? Вот чего я не понимаю. И они растекаются этой коричневой лужей по обхарканному асфальту жизни, чтобы в один прекрасный день бесследно и навсегда стечь в говносток. Впрочем, возможно, они к этому и стремятся – в говностоке же следующая, лучшая жизнь.
Ваня получал удовольствие от ее речи. Он ловил истинное наслаждение от той грубости, что выдавал ее негромкий нежный голос, и он был согласен с ней.
– В этом нет огня, понимаешь? – закончила Лиза.
– Наверно, да, – уклончиво откликнулся изувеченной судьбой Ваня.
– А что тебя так волнует вопрос о моей свадьбе?
Ваня почувствовал в этой фразе расположенность и даже игривость, как ему показалось. И только он собрался воссиять от этого чувства, как Лиза расчехлила свой ментальный бомбардировщик Ту-95, немедленно сбросивший на Ванины надежды бесконечные мегатонны разочарования.
– Знаешь, если ты правда строишь какие-то планы, то я сразу предупрежу: ничего не будет. Ни-че-го. Я помню, что было. Да, было неплохо, но эти воды река давно унесла, – категорично отсекла она и зачем-то махнула головой в сторону Яузы.
Ваня не понимал. «Если было хорошо, то почему бы и нет попробовать вновь? Это же просто и логично. Да, действительно странные у нее принципы. Даже ебанутые, наверно», – философски рассуждал Иван про себя. Он почему-то вспомнил стихи:
– И знаешь, на фоне всего того бесконечного мрака, что творится в мире и у нас, есть дела и поважнее, – внезапно продолжила Лиза. – Хуй, – тихо, но решительно произнесла она.
Ваня не понимал, что происходит, но столь внезапный перепад выглядел странно и внушал тревогу.
– Хуй, – повторила она громче и увереннее.
– Тише, услышит же кто, – неуверенно произнес он.
– ХУЙ! – практически крикнула она в ответ.
– Мне завтра на работу, стоматология сама себе клиентов не приведет, – ответствовал Ваня и поспешно растворился во мраке Лефортова.
От звонка до звонка
– Ты, блядь, не слышишь клиента! Ты что, в своей испражнительной колонии слух потерял? – триумфально звучал элегантный мастер-класс по продаже стоматологических услуг от Кирилла.
Ваня сидел и молча вкушал говно, падающее на него мощным водопадом. Его мысли были о другом – мечты купить с премии удобную табуретку становились все призрачнее.
«Что это, если не глубинное единение со всем нашим многомиллионным народом», – оптимистически рассуждал Ваня, смакуя говнище. Он многократно приходил к мысли, что большая часть трудоспособного населения страны так и не стала космонавтами, предпочтя звон кассового аппарата бесконечному мраку межзвездных пространств. Было ли предпочтение добровольным, повинны ли в этом сами люди? Ваня склонялся, что да. Он считал, что высоты не берутся без боя, и презирал фатализм в стиле «ну что я могу поделать». Но он не склонен был к идеализации духа и включению режима мотивационного тренера в стиле «нет ничего невозможного». Наоборот, он понимал, что невозможным было практически все. И любая гнусная случайность, будь то воля мудрого государственного мужа или проблема со здоровьем, могла сузить и так не слишком широкое окно возможностей до маленького тюремного окошка, а то и вовсе до размеров пчелиной пизды.