Евгений Пинаев – Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга третья (страница 8)
– Боцман с «Тропика», Стас Варнело, сказал, что на «Меридиане» есть место матроса. Ваш штурман… высокий такой, тоже подтвердил. Я был у вас позавчера, но он велел дождаться приезда капитана, – обратился я к сидящему в центре и явно на капитанском месте человеку, единственному, кто был облачён в форменную тужурку с положенными регалиями. Голубоглазый блондин моего возраста, конечно же, мог быть только старпомом, а старикашка в штатском костюме, скособочившийся по левую руку от капитана, – судовым доктором, но, кажется, совсем не Эскулапом вроде деда Маркела.
– Матрос нам действительно нужен, – подтвердил капитан, похожий на Лёву Тышку, но с богатой и ухоженной шевелюрой. – Расскажите о себе.
Я кратко изложил необходимые детали биографии, упомянув для вящей убедительности, что ходил не только матросом, но плотником и боцманом. Приврал, конечно. На «Лермонтове» боцманил без года неделю, но что из того? Пустил пыль в глаза для пользы дела. Моего дела, само собой.
– Пьёте, товарищ матрос? – спросил капитан.
– Только по праздникам, но без перегруза, – опять же приврал я бодро, глядя на кепа самыми честными, какие мог изобразить, глазами.
– Ну, это терпимо… А других грехов за вами нет? За кормой чисто?
– Концы вроде не болтаются…
– Пусть так. Варнело – образцовый боцман. Его рекомендация – существенная деталь. – Взгляд капитана как будто помягчел, старпом тоже глядел на меня заинтересованно. – Что у вас с собой? Какие документы?
Я подал ему паспорт моряка, удостоверение старшины шлюпки и свидетельство матроса первого класса. Капитан заглянул в «мореходку» и в удостоверение, свидетельство изучил более тщательно, а потом передал все три документа старпому.
– Значит, Гараев Михаил Иванович… Вы как, Михаил Иваныч, плотничаете?
– Ну… не краснодеревщик… – промямлил я, – но с судовыми потребностями, думаю, справлюсь.
– Ладненько, – вступил в разговор и старпом. – Олег Петрович, – обратился он к кепу, – кандидатура кажется приемлемой.
– Да, вполне подходящая, – кивнул тот.
– Скоро, Гараев, у нас начнётся горячая пора, – продолжил старпом, на которого я теперь смотрел преданными собачьими глазами. Он сразу стал для меня самым-самым – самым симпатичным, самым милым человеком, чуть ли не родным. – Придёте – присматривайтесь к работе плотников, которые будут менять доски обшивки, мотайте на ус, – улыбнулся он, – перенимайте всё полезное. У нас есть должность подшкипера… Как, Олег Петрович, человек вроде знающий, а?
– Вроде да, – согласился капитан, и я чуть не щёлкнул каблуками. – Есть такая должность, но говорить о ней пока рановато. Берём вас, Гараев, матросом второго класса с месячным испытательным сроком. Изучайте такелаж и рангоут, бегайте чаще по вантам, а то некоторые доберутся до марса или салинга на гроте и пасуют. Через месяц мы вас проэкзаменуем. Надеюсь, к началу навигации наше хозяйство уже не будет чужим для вас. В общем, рассчитывайтесь в Запрыбхолодфлоте, а приказ я хоть завтра подпишу.
Из кают-компании я выпорхнул, как на крыльях, а до вахтенного добрался «походкой пеликана» и, если б таковая имелась в наличии, достал бы «визитку из жилетного кармана». Наверное, вид у меня был счастливо-глупый, потому что матрос, перед которым я расплылся в широчайшей улыбке, подмигнул и сказал:
– Кажись, «козлом» не остался?
– Я им «рыбу» сделал! – расплылся я ещё ширше прежнего. – До свиданья, друг мой, до свиданья, милый мой, ты у меня в груди!
– А к нам скоро? – спросил он.
– Предназначенное расставанье обещает встречу впереди! – ответил со сходни. – Рассчитаюсь в своей конторе и сменю тебя на боевом посту.
Наутро, спозаранку, я помчался в кадры.
– А-а, утопленник пожаловал! – поморщился инспектор, когда я закрыл грудью его амбразуру. – Пришёл за направлением на «Кузьму»?
– Увольняться пришёл, товарищ Ващенко, увольняться! – ответил ему таким жизнерадостным голосом, что он с минуту, наверное, разглядывал меня поверх очков, а заявление подмахнул не глядя, но раздражённо.
Осложнения начались, когда пришлось обегать с бегунком кабинеты управления. В комитете комсомола содрали с неплательщика сто семьдесят пять рэ, в базовом профкоме чуть меньше – сто тридцать. Эти суммы основательно подорвали остаточный капитал, но смертельный удар по нему нанёс отдел снабжения: недонос спецодежды обошёлся мне в семьдесят рублей, что было ещё терпимо, но вдруг оказалось, что с меня не высчитывали за обмундировку! Я сидел и хлопал ушами, а девица-красавица, любушка-голубушка «с глазами дикой серны» водила пальчиком по лицевому счёту и бормотала, бормотала, ввергая меня в ужас:
– Брюки суконные – сто шестьдесят… ботинки кожаные – сто пятьдесят… две тельняшки по сорок пять – девяносто, шинель – триста… китель суконный – триста и фуражка форменная – сто восемьдесят рублей. Итого, Гараев, с вас причитается… – Бряк-бряк на счётах. – С вас причитается одна тысяча и сто восемьдесят пять рубликов. Будете платить? В противном случае не подпишу обходной.
И молвил он, сверкнув шарами:
– Без ножа режете! Я из отпуска, откуда у меня столько денег? – и добавил, льстиво заглядывая в глаза девицы: – А может… потом? Когда заработаю?
– Ха! Вы соображаете, что говорите? – молвила она, тоже сверкнув глазёнками. – Здесь вам не частная лавочка, а государ-рственное уч-реж-дение.
И она была права, ибо социализм – это учёт всего, что было получено мной и мною же не оплачено.
– Сами протабанили, а я виноват! Сидите здесь… Куклы! – огрызнулся я и вышел вон, размышляя на манер киношного мужичка, сыгранного Чирковым в известном фильме: «Куда крестьянину податься?» Я подался на Ватутина, хотя знал, что Эдька был в море, сеструхи его вечно сидели без денег, так что пустить слезу я мог только перед его мамашей – суровой морячкой Варварой Григорьевной, которая как-то назвала меня своим вторым сыном. А если и она в морях?!
Она оказалась дома! Я разрыдался на груди матери-2, был обласкан, расспрошен и утешен самым решительным образом.
– Хватит ныть, Михаил. Я дам тебе денег, – заявила она, снимая с вешалки плащ. – Идём в сберкассу. Отдашь, когда сможешь. А на прожитьё, пока не устроился, у тебя есть? Дам тебе две тысячи. Отдавать можешь по частям.
Пока засупонивал шинель, она сходила в спальню и вернулась с письмом:
– Тебе. Уже неделю лежит.
Я сунул его в карман (только взглянул на конверт: от Лёньки Кочурова! Друга-уральца, бродяги-геолога, с которым, основателем «государства ПРОСТУДА», мы делили студенческий угол на Нагорной, возле самого «синего моря» – ВИЗовского пруда) и зашагал за мамой Варварой в светлое будущее, осенённое парусами баркентины.
Письмо прочитал в МДМ, межрейсовой гостинице, когда уладил все дела.
Лёнька, Леонид Гурьевич, большой выдумщик, придумавший «государство ПРОлетарское СТУДенчество» и именовавшийся в нём Лимитом Курычем, и Витька, Виктор Семёнович Коробейников, будущий сельхозмеханик, наречённый им Вектором Сегментычем Куробойниковым, заканчивали последний институтский год. А может, закончили? Ну, конечно, закончили, коли провожали меня когда-то в Мурманск! Вот что значит редко писать письма. С тем бóльшим удовольствием я принялся за цидулку и сразу выяснил, что Лимит и Вектор оказались в Простуде по случаю юбилея хозяйки Анны Ивановны, о котором решили дать отчёт.
«На Нагорной мы собрались в таком составе, – писал Лимит Курыч. – Прилагаемый перечень поголовья смотри: Аниванна, тётушка Нонниванна, хозсын старший (Вгенсаныч), хозсын средний (Льтинсаныч), хозсын младший (Михсаныч). Полюбовницы первых двух: Мария, бедная Мария (не знаешь ты, какого змия…), Галтна, юная юристка, маленький белый Витька, его коварная сестра Тьмара, её суженый, на днях демобилизованный, мать их, Витьки и Тьмары, Лидья, Витьки вышеозначенного – блудницы ветреной пример, другая Лидья, Галинкина товарка, юристка, ранее не виданная. Вектор Сегментыч, его кохана Нина Павлна, аз прегрешитель. Итого 16 лбов и лбиц. В смысле отчёта должен сказать, что всё прошло великолепно. Много было пито, пето, пятами бито. В 2 часа хладная старость удалилась по домам, оставив горячей младости обжигаться другдружными соприкосновениями по тёмным углам. Заключительным номером был смелый этюд стархозсына, кой был вне себя от влитого в себя и учинил битье пластинок и прочие признаки некоего неудовольствия. После этого, часов в 5, все, в святом безумии страстей, бросились в разные углы – разумеется, попарно и поспешно задунули все лампочки: якобы спать. По той горестной причине, что моей милой любови не было, то я оказался сиротски брошенным в одиночестве посередь пустой комнаты. Мне сделалось боязно – в страхе и тайной обиде вскарабкался я на стол, где и забылся доподлинным сном, не вникая в таинственные шорохи ночной жизни окружающей вселенной.
От А. И. и сынов её тебе приветствия. Передаю труб… ручку Вектору Сегментычу, объемля твои телеса».
Надо сказать, что эти двое были земляками, учились в одной школе и посещали литературный кружок, поэтому Вектор разразился стихотворным опусом: