Евгений Пинаев – Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга первая (страница 1)

Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца

Книга первая

Евгений Пинаев

Двое или трое из моих друзей упомянули как-то в разговоре со мной, что если я напишу историю моей жизни, и у них будет свободное время, они её прочитают. Не в силах противиться этим неистовым требованиям читающей публики, я составил свою автобиографию.

© Евгений Пинаев, 2025

ISBN 978-5-0051-8176-3 (т. 1)

ISBN 978-5-0051-8175-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

Нам любые дóроги дорóги

Ибо что такое прошлое, как не череда сновидений? И чем отличается воспоминание о снах от воспоминаний о прошлом?

О чем может думать с тяжёлого бодуна сидящий на унитазе, положим, ещё не дряхлый пенсионер? Ютится он не на фаянсовом изделии, которыми торгует фирма «Дрискин и Ко», а на прессованной, как сказали бы латиняне, циркумференции, то бишь на круге, насаженном на ведро. И присел старпёр не по естественной надобности, а токмо покурить у приотворенной двери, за которой – крытый двор, а в нем дровишки и кое-какой крестьянский инвентарь. А думал я о тяжёлых последствиях вчерашнего чтения книги «Третий лишний», вышедшей из-под пера любимого автора – Виктора Викторовича Конецкого, капитана и писателя, а может, писателя и моряка. «Конец дела лучше начала его», – сказал Екклесиаст. У меня же вышло наоборот. Не внял ветхозаветной притче: «И поставь преграду в гортани своей, если ты алчен».

Истинная литература, слово, сказанное с блеском, не только удовольствие, но и пища для подкорки. Таит оно некую каверзу и толкает к соблазнам, о которых не помышлял ещё минуту назад. И вот читаю о капитане дальнего плавания. Будучи заперт женой, дабы «не смог нализаться и выкрасил кухню», оный КДП демонстрирует присутствие духа, а также истинно флотскую смекалку, отвечая Вэ Вэ по телефону, что хотя и не может, будучи в заключении, навестить его и воздать должное Бахусу, но прекрасно надерётся и под замком: «У меня в духовке бутылка спирта запрятана. Уже уполовинил».

Сказка – ложь, да в ней намёк. Вот и у меня тоже имелась подобная заначка! Пылилась за мольбертом и ждала своего звёздного часа полулитровая склянка с медицинским ректификатом. Последняя из числа полученных в эскулапьем институте за портрет великого академика Ча… пардон, за Ивана Павлова. За Чазова не заплатили ни деревянными, ни бартером. Сослались на всеобъемлющий кризис и прекращение снабжения. Для повода «прекрасно надраться» имелась и вторая составляющая – отсутствие жены. Если у КДП она отчалила, допустим, курсом норд-ост-тен-ост, то и моя благоверная, отдав швартовые, исчезла в том же направлении, пообещав вернуться из города через три дня. Имея два таких компонента, я, вольный шкипер, тоже мог расправить плечи и предаться «чувственному наслаждению пиянства», а попутно обсудить с Бахусом насущные проблемы нашего квёлого быта, а он, бог виноградной лозы, виноделия и употребления полученного субстрата, как известно, vir bonus, dicendi peritus – «муж добродетельный, в речах искусный», особливо принимая во внимание пристрастия россиян к горячительным напиткам иного толка, начало которых порождено водкой, а конец зиждется на одеколоне, ацетоне и вовсе сомнительных средствах, никак не совместимых с такими понятиями как «здоровье» или «жизнь». А тут – спирт!

Вначале были сомнения. К тому же там покалывало, тут побаливало, но ежели, как справедливо заметил Марсель Пруст, «всё время приходится выбирать между здоровьем и благоразумием, с одной стороны, и духовными радостями – с другой», то я, в конце концов, подмигнул Бахусу. Итак, мол, выпьем? Он тоже подмигнул мне: да, надо, мол, выпить. Да и другой француз, кажись, Анатоль Франс, следуя в кильватере за Марселем, развеял мои последние сомнения меланхолической сентенцией: «Кто из нас может похвастаться мудростью? Предвидение людей ограничено, и предусмотрительность их постоянно бывает обманута. Удары рока неотвратимы, и от судьбы не уйти. Нет такого совета, нет такой заботы, которые преодолели бы фатум». То-то и оно! По-русски говоря, чему быть, того не миновать: если жена ненароком вернётся – получу по башке, однако…

И я полез за бутылкой.

«Россия – это мы-ы!» – промычало радио. Я согласился с постулатом, ибо, как сказано не лишёнными остроумия россиянами, «свинья грязь найдёт», после чего хлопнул первую рюмашку и отплыл вместе с Вэ Вэ Конецким в Антарктиду. Переворачивая страницы, мысленно видел Атлантику, которую когда-то излазил вдоль и поперёк. И было мне хорошо, а что до прочего… «Суета сует, – сказал Екклесиаст, – всё суета», а всё, что хорошо и славно, то хорошо и славно. Как сейчас.

Океанические волны покачивали, начинало штормить, но я добавлял по махонькой до тех пор, покуда не опустела бутылка, а книга не вывалилась из рук. Что из того? «Составлять много книг – конца не будет, и много читать – утомительно для тела». Аминь!

Я всё ещё видел пингвинов и ледяные громады айсбергов, когда хмурый рассвет осветил на подушке мою оплывшую рожу и милую жёнушку, вошедшую в дверь. Вещее сердце заставило её вернуться и, бросив взгляд на распластанного супруга, сказать твёрдо и непреклонно, что это не хорошо.

Н-да, удары рока неотвратимы, и от судьбы не уйти…

Quieta non movere – «не трогать неподвижное», говорили латиняне, и ох как были правы! Ну что бы ей оставить «неподвижное» в покое?! Дать проспаться. Мне же дали про… Не буду, не буду употреблять первое, что просится на язык. Однако «известно, что целые рассуждения проходят иногда в наших головах мгновенно, в виде каких-то ощущений, без перевода на человеческий язык, тем более на литературный», как заметил Достоевский в «Скверном анекдоте».

Прервусь, чтобы объясниться.

Пусть читатель не посетует на обилие примеров, почерпнутых там и сям. Просто я следую за любимым писателем, большим поклонником употребить в дело хорошо сказанное другими. Безусловно, что дозволено Юпитеру, то не позволено быку, но человек слаб. Я же был слаб вдвойне и втройне. Да и сам Вэ Вэ дал в своих сочинениях полезный совет начинающему сочинителю: «Если же попадётся на глаза мысль большого учёного или философа, тоже не бросай её на ветер. Сразу отыщи в своих писаниях самые плоские и скучные эпизоды – а отыскать их не так трудно, как ты думаешь, – и посмотри на них под углом чужой мысли. Затем введи её в текст, но не грубо. Сделай это нежно. И, к твоему удивлению, плоские места вдруг станут возвышенными». Совет мне очень пригодился и в обыденной жизни, ибо упомянутый «бодун» не позволял… тьфу, позволял оперировать только чужими мыслями за отсутствием собственных. Тем паче я чуть было не утонул в потоке гневных обличений, сравнений, уподоблений и ядовитых сарказмов. Я был захлестнут ими! В башке творилось что-то невероятное. Она собралась с силами и решилась на контрапункт:

Я встал, душа рвалась на части, И ты одна осталась вновь… И всё ж любить – какое счастье! Какой восторг – твоя любовь!

– Это – Гёте… о-ох! – пояснил я, силясь подняться.

– Гёте! Байрон! Гейне! Звонишь во все колокола, – огрызнулась лучшая из жён, – да не в коня корм! Подумай лучше на досуге, сколько бутылок ты опростал за свою постылую жизнь! Сосчитай, если сможешь, а я возвращаюсь в город! И, хлопнув дверью, тотчас легла на обратный курс.

Наконец мне удалось принять вертикальное положение, сунуть ноги в пимы и добраться до горшка: «Мы идём, а нас штивает, на нос льет, с кормы сливает, и так поддувает, что колосники в трубу летят!»

О, память о былом, о, добавлю, морская память! Вспоминая иные шторма, семейные бури принимаешь за штиль, воспринимаешь как должное – с оттенком форсмажорности – течение жизни в сухопутных обстоятельствах… Утешив себя таким образом, я окончательно водрузился на эрзац-унитазе и выковырнул из пачки пересохшую сигарету.

Дикарка – северная лайка, внимательно следившая за моими манёврами и конечной циркуляцией вокруг «циркумференции» – облегчённо вздохнула и положила морду на лапы: поняла, сердешная, что думаю не о косточке для неё, а мыслю я даже не о себе конкретном и любимом, а о себе абстрактном – потребителе всевозможного зелия, и о количестве оного, которое погрузил в ненасытную утробу. Так сколько же?! О, боже, о, ироничный и праведный Козьма Прутков, внемлю твоей мудрости: «Где начало того конца, которым заканчивается начало?» Где? Нет ответа. А жизнь действительно постылая: «Или курим натощак, или пьём с похмелья».

Из двери тянуло, морозец хватал за ноги. Я поднялся с седалища, огрел кулаком – а надо бы головой! – тяжёлый мольберт, который бесстрастно принял незаслуженную обиду, и начертал пальцем на запылённой палитре: DITTO. Не знаю, пишут ли это слово нынешние вахтенные помощники, начиная в порту суточное радение за вверенный им пароход. Значение его таково: стоим в прежнем положении. То есть никаких происшествий, «верёвочки», которыми привязаны к берегу, целы, ещё не пропиты боцманом, огнетушители тоже на месте, а любой проверяющий может закрыть пасть – упущений нет, служба бдит, и вообще все тип-топ и оки-доки.

Отметившись таким образом и ни на миг не забывая об упущениях, я перебрался к столу и уставился в окно. За ним – леденящие душу белоснежные сугробы и тощие голоногие лиственницы. Ветер ещё срывает с них остатнюю желтизну, а черные шишки напоминают воробьёв, прилетевших с помойки соседа. Ель и пихта, посаженные в один год с этими на диво вымахавшими дылдами, выглядят юными красавицами в аккуратных зелёных юбочках. За ними – несколько крыш и озеро в заснеженных берегах. Стылое, холодное, но ещё не замёрзшее, что, впрочем, дело ближайшего дня. Прекрасное озеро, хотя и загаженное людьми. Морям-океанам тоже досталось от хомо сапиенса. Везде успевает напакостить пострел!.. И озеро, которое я называю мини-Балтикой, и любимый мыс, названный по той же аналогии Брюстерортом, – то, ради чего я и оказался на берегах здешней акватории. Поэтому на холстах моих «плещут холодные волны, бьются о берег морской», а на полке стоят книги Виктора Конецкого. А что пыль на палитре… Будем считать её морской пылью, как насмешничала героиня фильма «Дочь моряка».