Евгений Пинаев – Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга четвёртая (страница 14)
Он убрался в низá, а дед Маркел сказал Козюре:
– Это не припевчик, а особый ладан, который превращает обычную воду в святую. А вот уголёк, что ты принял, Антоныч, даже в пар превращает её с великим трудом. Поди, за бутылку согласился на этот мусор?
Стармех выбросил охнарик за борт.
– За ведро! Помнишь, как нас выпихивали из порта?
– Н-да, без труб, без барабанов Одессу покидает последний батальон, – согласился дед.
– То-то и оно, – кивнул Козюра. – Что есть, сказали, то и бери. Мне бы сейчас ваш… этот перлимпопо. Наш «Кузя» помчался бы у меня со страшной силой, как говорит Рэм.
Стармех скрылся в надстройке, а я попросил Эскулапа повторить для меня чудное словечко.
– Зачем тебе? – спросил он.
– Помпа пристал со второй газетой, с юморной. Мало ему «На вахте». Ваше перлим…
– Пимперлимпимп…
– Вот—вот! Было бы в самый раз. Ведь юмор – это превращенье милого лица.
– Миша, Миша, не употребляй всуе то, о чем не имеешь представления!
Вот так. Врезал мне по бамперу и ушёл.
Я тоже отправился к себе и допоздна разрисовывал стенгазету с привычным названием «На гак!» Мне было, в общем, всё равно.
Эти строчки продекламировал мне, кто бы вы думали? Кочегар Броня Ремкявичус! (По решению помпы, в редколлегию «юморной» газеты был введён второй человек, и оказался им Броня.)
Я как раз кончил раскрашивать заголовок, навесил «на гак» всяких смешных человечков без опознавательных знаков и не знал, что делать дальше. Тем у меня ещё не было.
Броня, рывшийся в моих книжках, предложил изобразить штурмана Лекинцева.
– В каком виде? – спросил я.
– В рубке, на рабочем месте, с биноклем в руках, но голым.
– Совсем без всего?
– Нет, в фуражке и кителе, – ответил котельный машинист второго класса.
– У тебя есть какие-то основания для этого? – спросил я.
– Ты, говорят, плавал с ним, поэтому должен знать Рэма лучше меня. Это же ходячая буква закона. Срать не сядет, не заглянув устав и не испросив разрешения начальства.
– Не пойдёт, – отрезал я. – Если он тебе чем-то насолил, это не повод совать его в стенгазету. И потом, какую ты подпись придумаешь под таким шаржем?
– За нас её придумал один американец. Я эту цитатку выучил наизусть. Слушай: «Он был из той редкой породы людей, которые скорее выйдут на улицу без штанов, чем без шляпы».
– И всё равно, Броня, это похоже на сведение счетов. Никто не поймёт тебя… нас. Ты назвал себя, когда пришёл, «спецкором преисподней», вот и давай, хотя бы для начала, что-нибудь из жизни братьев-кочегаров.
В это самое время и открылся за иллюминатором остров Эстере с горушкой Слаттаратинне. Броня увидел её, после чего и угостил меня «карасём и карасихой», хотя держал в руках книжку стихов Исикавы Такубоку. Я купил её перед самым выходом в море и с удовольствием дал почитать новоявленному коллеге по несчастью горбатиться на помпу.
«Что он имел в виду, – думал я. – Будем здесь кормить карасей или только „ловить“ их со страху возле здешних скал?»
В общем, я плюнул на стенгазеты, заодно – и на притязания помпы, и достал свой бювар.
После этой записи всё и началось.
Остров Санне – самый северный в южной части архипелага. Когда обрабатывали последние тральцы, берега
«Кузьма» уходил от берега в океан и уваливался к зюйду, чтобы, обогнув острова, бежать в Северное море. Всё складывалось как будто благополучно, но тут Щеглов принял «SOS» с тральца, который последним отвалил от нашего борта. У него отказал движок. Кораблик держался под стакселем, пытался наладить машину. Дважды ему удавалось запустить двигун и отойти от скал, но каждый раз тот снова сдыхал.
СРТ, средний рыболовный траулер, очень мореходное судно, имеющее высший класс регистра. Длина малыша
«Конец дня – наиболее подходящее время глядеть в царственный лик Западного Ветра, вершителя судеб наших кораблей», ибо, по мнению Джозефа Конрада, «Западный Ветер – владыка морей, окружающих Соединённое Королевство», от которого рукой подать до Фарер. Значит, Западный Ветер здесь тоже командует парадом.
Беспомощный тралец находился во власти «владыки» и волн. Такого не пожелаешь никому. Слишком тягостное зрелище. Не для слабонервных. Корпус его в жабо ноздреватой пены. Шумит и гремит, и грохочет кругом, а мариманы никак не могут выбрать и закрепить наш буксир, – тяжеленную стальную верёвку диаметром шестьдесят пять миллиметров, каждые сто погонных метров которого весят аж тонну и два центнера. В конце концов мужики победили. А куда деваться? Или победить, или умереть – другого выхода не было.
Едва забрезжил мутный рассвет, «Кузьма» вытравил за корму триста метров троса и повлёк по угрюмым хлябям безмолвный кораблик.
А шторм набирал силу – и очень даже ощутимо.
В видимом пространстве беспорядочно кипела толчея воды. Может порядок и был, но с борта – сплошной бедлам. Над ним дымилась некая промежуточная субстанция: уже не вода, но ещё и не воздух. Если это «цветочки», то каковы будут «ягодки»?! Отправимся в гости к «карасям»?
Тралец едва угадывался за пеленой серой взвеси. Иногда он, взлетев на гребень, демонстрировал нам своё ржавое днище. Потом буксирный трос разрезáл склон волны и, тугой как струна, взлетал над водой, чтобы снова скрыться в ворохе пены. Шлюпок на тральце уже не было. Это мы успели разглядеть, прежде чем судно скрылось в зеленоватых горбах.
«Кузьма» пыхтел и скрипел, стремясь уйти подальше от уже невидимых обрывов, которые всё равно оставались где-то поблизости. Он еле плёлся, но это, при таком ветрище, в порядке вещей. Лишь бы выдержал буксир. А он должен выдержать. Не линкор тащим – клопа. И всё-таки, если лаг и не замер на месте, то показывал сущую ерунду. А ведь кочегары выбивались из сил. И старпом кинул клич в духе бюрократа Бывалова: «Поможем братьям кочегарам!»
Я пошёл добровольцем.
У котлов парило. Не слишком, но достаточно для того, чтобы удушливая сырая жара превратила кочегарку в преддверие настоящей преисподней. Даже серой припахивало, а парни, глянцевые спины которых блестели от пота и жирной угольной грязи, походили на чертей, суетящихся у котлов, в которых варятся грешники. Я подавал уголь из ямы, я выгребал шлак и золу, я, как и все, постоянно бегал к чайнику, висевшему посреди кочегарки на цепочке, и подставлял лицо под струйку тёплой вонючей воды, я выдержал все четыре часа вахты, но чего мне это стоило!
Совсем рядом бились лбом в стальную обшивку свирепые волны. Лопата повизгивала, скребя железный настил, угольная пыль скрипела на зубах, тело нестерпимо чесалось – и я скрёб его жёсткой рукавицей, где мог достать и даже там, где не мог.
Наконец пробил час – можно подниматься наверх. Я был уже на трапе, когда мою спину обдало жаркой волной, что-то пронзительно засвистело, а кочегаров скрыли клубы пара.
– Трубки потекли! – заорал Войтов. – Петька, глушим топки! Пар, пар перекрой! А ты, Мишка, – он обернулся ко мне, – дуй к стармеху, тащи его сюда!
Кто в детстве не бегал вдоль ручья, кто не подталкивал прутиком щепку, которую нёс стремительный весенний поток? Наверное, все занимались этим. Вот и нас, как щепку, тащило на скалы, разве что не так быстро. В какой-то мере выручал плавякорь. Сначала его соорудили на тральце, потом и мы последовали его примеру, благо имелся тяжёлый кольчужный пластырь. И тут, надо сказать, дракон Стражевич проявил умение и сноровку. На «Меридиане» мы постоянно имели дело с лёгким учебным брезентом, а чтобы справиться с этим громилой, прошитым стальной сеткой, пришлось звать на помощь чуть ли не всех матросов. «Кузьма» зарывался в воду, она кипела на баке, сбивала с ног, поэтому когда готовый плавякорь сбрасывали с носа, все участники операции были привязаны страховочными концами. На этой стадии пришлось купаться мне. Дракон на бак не полез, сославшись на ногу, которую якобы подвернул.