Евгений Петропавловский – Любовь-неволя (страница 4)
Свет давно погасили; горел лишь тусклый ночник. Магнитофон озвучивал кассету с «ДДТ», «Машиной времени» и прочими, столь же ветхозаветными, отечественными рок-группами. На вас никто не смотрел, если не считать коротких – скользивших мимо – взглядов одногруппников и одногруппниц, занятых собой и друг другом… Среди танцующих пар вам было уютно, тесно, немного бестолково и замечательно.
А когда все разошлись, ты погасил и этот ночник. И, подняв Нину на руки, шагнул к дивану.
Ты путался в её одежде, наощупь отыскивая застёжки; и целовал; и снова возился с застёжками. Она подставляла тебе свои открытые губы и целовала, целовала, целовала тебя в ответ… Её грудь была упругой, а тело – покорным и горячим. Несмотря на изрядную дозу выпитого, ты чувствовал в себе такую мужскую силу в ту ночь, что казалось, не будет конца этой горячей пульсации, этому погружению, этому фонтану блаженного неистовства (или неистового блаженства?) – и этому действительно не было конца… До тех пор, пока ты не понял, что уже мучаешь Нину.
Ты и сам порядком обессилел к тому моменту, когда лежал в постели, обняв приникшую к твоей груди девушку, смотрел в брезжившее предутренней мутно-голубоватой дымкой окно и курил свою последнюю – перед сном – сигарету.
Ты курил, испытывая удовольствие от этой усталости, и ни о чём не думал, лишь поглаживал ладонями мягкие, густые, источавшие тонкий аромат духов волосы Нины. А она, неподвижно касаясь твоей груди влажными губами, молчала, и было непонятно, спит она или нет.
После той ночи вы стали встречаться чаще – по вечерам, лекции не в счёт. И хотя ты по старой памяти захаживал то к одной, то к другой своей прежней подруге, вопрос о том, что у вас с Ниной получится дальше, неизменно возвращался к тебе. Подспудно ты ожидал финала ваших «лёгких» отношений, перехода их на новую ступень – и одновременно оттягивал наступление полной ясности… Куда спешить, если ещё вся жизнь впереди?
Словом, о женитьбе ты тогда ещё всерьёз не задумывался. Решение созрело в армии. Нина ведь ждала тебя. Уже полгода. И если она дождётся…
Если, конечно, дождётся. Что предполагало оставаться под вопросом до самого дембеля… Она – красивая девчонка. Столько разных мужиков бегало за ней – ей ли теперь гербарий из себя устраивать. Не исключено, что не растеряется, найдёт себе кого-нибудь.
«Ладно, поживём-увидим», – беззвучно прошептал ты и аккуратно, стараясь не помять, спрятал фотографию в карман. Застегнул шинель. Поднял с земли свой «АКС», поудобнее приладил его на плече. Передвинул подсумок из-за спины, вернув его в прежнее положение сбоку, под рукой. И медленно двинулся вдоль ограждавшего пост двойного ряда спирали Бруно. Достав спрятанную в подсумке – между рожками с патронами – сигарету, с наслаждением закурил. На посту это строго запрещалось, но дорога отсюда просматривалась хорошо, и ты не сомневался, что проверяющий не сумеет застать тебя врасплох.
Небо над головой было чистым и густо-звёздным. Его необъятность ощущалась почти физически. Словно оно готовилось растворить в себе вышагивавшую по периметру поста крохотную человеческую фигурку и уже сделало первую – осторожную – попытку приближения к ней… Сорвавшись с невидимой крепи, ринулась вниз звезда. Следом за ней упала вторая. Потом – третья…
Это был метеорный дождь. Множеством ярких росчерков осыпался он на землю, и ты стоял, зачарованный величественным зрелищем. Огненные небесные частицы сгорали быстро, однако траектории их падения отпечатывались у тебя на сетчатке, тлели в памяти, и от этого казалось, что движение каждого сгоревшего метеора продолжалось – пусть недолго, но продолжалось – после его смерти. Время словно замедлилось, чуточку приблизив тебя к вечности. Ты впервые видел настоящий звездопад и не мог избавиться от ощущения удивительной свободы и… неправдоподобности происходящего.
Красота этой ночи переполняла всё твоё существо.
Наверное, поэтому ты и не заметил, как из-за далёкого поворота вырулила караульная машина. Лишь когда свет фар упёрся в тебя, ослепив на короткое время, ты поспешно бросил окурок в чахлую траву и придавил его сапогом.
Разводящий Ковальчук спрыгнул с борта крытого брезентом ЗИЛа, грохнув прикладом о доски кузова.
– Стой, кто идёт? – по-уставному окликнул ты его.
Но устав писан не для старослужащих, и Ковальчук ограничился лениво-пренебрежительным:
– Свои, не видишь, что ли.
А подойдя поближе, добавил:
– Так, говоришь, службу понял, салабон?
Ясное дело, сотрясение его голосовых связок было чисто риторическим и не подразумевало никакого ответа. Но это не предвещало ничего хорошего.
– Куришь на посту, да? – сощурившись, поинтересовался Ковальчук.
«Вот это уже поконкретнее. Неужели заметил?» – ты ненавидяще посмотрел на него; однако ответил ровным тоном:
– Нет.
– Курил-курил, я видел огонёк, – подал реплику из кузова рядовой Мухин, тоже «дед».
– Нет, – упрямо повторил ты, глядя перед собой застывшим взглядом. – Показалось тебе, не курил я. Может, это – звёзды…
– Ага, звёо-о-озды, – издевательски-тонким голоском протянул Мухин. – Ты ещё скажи: светлячки, гы-гы-гы!
– Чего – звёзды? – не понял Ковальчук и задрал голову вверх (звездопад продолжался, хотя и заметно шёл на убыль).
– Ну видишь: в небе же сверкает, – пояснил ты. – Вот, наверное, и почудилось Мухе.
– А за Муху я тебе ща в лобешник закатаю, понял, чайник? – отозвался Мухин. – Ты что, забыл, с кем разговариваешь? Знай, сверчок, свой шесток! Или совсем нюх потерял? Так ты мне гляди, я тебе быстро напомню, как надо к дедушке обращаться!
Но Ковальчук прервал его словоизлияния:
– Ладно, после смены разберёшься.
И хмуро бросил тебе:
– Давай не задерживай, лезь в машину.
Перебираясь через борт раздолбанного ЗИЛа, ты думал о том, что, если нохчи, не дай бог, снова спустятся с гор, тебе будет непросто удержаться от искушения в первом же бою всадить несколько пуль в спину Ковальчуку. А заодно и Мухе. Не ты первый; по слухам, подобное случалось не раз. И многим сходило с рук…
Дедовщина – явление не новое, и тебе на гражданке, конечно же, приходилось слышать о ней. Однако то, с чем ты столкнулся в армии, превзошло все ожидания.
Это была чёткая, давно установившаяся система угнетения сплочёнными «дедами» разобщённого и растерянного молодняка. Любые попытки отступить от неё карались беспощадно, с изощрённой жестокостью. То подобие дисциплины и порядка, которое ещё сохранялось в российской армии, держалось исключительно на кулаках старослужащих. Офицеров это устраивало, поскольку избавляло от лишней работы.
Ты помнил о случае с ефрейтором Серовым. Тот недавно прибыл из «учебки»9 и, будучи парнем крепким, не пожелал подчиняться. Понадеялся на свои силы; а зря. Несколько раз «деды» толпой избивали его. Серов, оклемавшись, затем вылавливал их поодиночке – и производил расчёт аналогичным способом. Из нарядов ефрейтор не вылезал. Спать по ночам ему не давали: стоило парню закрыть глаза, как в него тотчас летел чей-нибудь сапог или припрятанный с вечера булыжник. Попробуй доищись в темноте, кто это сделал! Трудно сказать, сколько времени могла продолжаться травля. Но всё закончилось неожиданно быстро.
В ту ночь ты проснулся от топота, криков, ругани. Некоторое время не мог сообразить, что произошло. На тревогу было не похоже: оружия ни у кого не наблюдалось, только дежурный старлей отчего-то испуганно матерился, да «деды» шушукались по углам.
Двое «молодых» торопливо растирали тряпками по полу тёмную лужицу крови.
Вскоре тебе рассказали, что произошло. Кто-то из старослужащих перестарался – заделал борзому ефрейтору табуреткой по голове, когда тот мирно спал.
Серова с сотрясением мозга и поломанным носом увезли в госпиталь.
Виновного искали не очень усердно. Всё потихоньку спустили на тормозах, не поднимая лишнего шума. Ни ротному, ни комбату не хотелось нареканий из-за этого ЧП.
Не существует для людей общих законов; есть лишь их иллюзия. Это ты очень хорошо понял в армии. Прочувствовал на собственной шкуре.
Казалось, ты попал на другую планету. Здесь всё было не так, как в прежней твоей жизни – далёкой, очень скоро превратившейся в нечто сказочное и яркое, до боли неправдоподобное.
Смириться. Другого выхода не существовало. Или разом покончить со всем этим, проломив череп кому-нибудь из старослужащих. Мухину, например. Или Ковальчуку, на него у тебя особенно чесались руки. Пока человеку есть что терять, он чаще проявляет малодушие, чем тогда, когда ему уже не на что надеяться. Даже заяц, загнанный в угол, способен наброситься на волка. Впрочем, есть на сей счёт и более фантастические загогулины – например, индийская сказка про сердце мышонка: волшебник, пожалев трусливого мышонка, сначала превратил его в кота, затем – в пса, а после этого – в тигра; однако кот (пёс, тигр) продолжал бояться всего на свете, потому что у него в груди продолжало биться сердце робкого мышонка…
Увы, ты сейчас подобен этому мышонку. Ведь если взбунтуешься и покалечишь кого-нибудь из «дедов», тогда – к гадалке не ходи – тебе светит дисбат. Или «зона». Тоже ничего хорошего. Значит, надо терпеть, оставив всё как есть. Стиснуть зубы и терпеть. Мир неправилен, несовершенен, этого не изменить, но можно понять и привыкнуть. Приладиться по мере возможности.