Евгений Павлов – Язык сердец: Покой в буре (страница 1)
Язык сердец: Покой в буре
ЧАСТЬ 1: СПОКОЙСТВИЕ, КОТОРОЕ СЛИШКОМ ГЛУБОКО
Глава 1: Камень, вода и хлеб
Дождь начался ночью, тихо, без грозовых предупреждений. К утру он не кончился, а лишь сменил такт – с частого перестука по свежей дранке крыш на размеренное, медитативное бульканье по водостокам, которые Гордий встроил в каждый дом с педантичностью маньяка. Яромир проснулся от этого звука и несколько минут просто лежал, слушая.
Ритм был почти дыханием. Дыханием спящего дома.
Он поднялся, натянул простую льняную рубаху – не родовую одежду с вышивкой, а грубую, сшитую здесь же, в Гавани. Шов на левом плече слегка топорщился. Яромир провёл пальцами по неровным стежкам – работа Лики, её первые попытки, когда она только училась держать иглу, не ломая её от напряжения. Он не стал его распарывать и перешивать. Пусть будет.
На кухне главного дома – того самого, с общим столом – уже пахло тёплым камнем и влажным деревом. Яромир раздул затлевшие в очаге угли, подбросил две ольховых плахи. Пламя с хрустким вздохом обняло их, отбросив на стены оранжевые тени. Он достал из закромов глиняный горшок с закваской. Она пахла жизнью – кисло, зернисто, надёжно.
И вот тогда, погрузив руки в просеянную муку, смешанную с тёплой водой и этой самой закваской, Яромир совершил своё первое за день осознанное действие: он
Это было похоже на то, как закрываешь ставни в слишком солнечный день. Не наглухо – свет всё равно пробивался щелями, – но достаточно, чтобы можно было смотреть без боли. Он отодвинул в сторону тихий гул тревог, исходящий от Рёрика, спавшего в комнате над кузницей (воину всё ещё снились старые битвы). Смягчил острый, как игла хвойной смолы, фон нерешённой задачи, витавший вокруг Элиана, который наверняка уже сидел в архиве, уткнувшись в свитки. И почти полностью отфильтровал сложную, многослойную симфонию леса, которую постоянно транслировала Лика, даже когда спала.
Остался только он. Мука, липнущая к пальцам. Тёплая, податливая масса теста. И его собственное,
Он месил. Сначала нежно, потом с нарастающим усилием, чувствуя, как под ладонями рвутся и формируются заново клейковинные нити. Это был диалог на чистейшем языке плоти и материи. Никаких скрытых смыслов, никаких глубинных ран. Только сопротивление и его преодоление. Только превращение.
Дверь скрипнула, впустив порыв влажного воздуха и Гордия. Мастер был, как всегда, с головы до ног в призрачной пыли – то ли древесной, то ли каменной. Он сбросил мокрый плащ на крюк и тут же начал ворчать, даже не поздоровавшись.
– Опять. С самого рассвета. Как будто небу мало той кутерьмы, что у него наверху творится, так оно ещё и тут, на земле, барабанить решило. Весь резонанс в новой горне сбил. Я вчера настроил его по звону – сегодня он гудит, как простуженный медведь.
Яромир, не отрываясь от теста, уголком рта улыбнулся.
– Может, медведь и вправду простудился. Спит где-нибудь в берлоге и храпит на всю округу. Вот горн и отзывается.
Гордий фыркнул, наливая себе из крынки воду. Выпил залпом, вытер рот рукавом.
– Смешно. А знаешь, что ещё смешнее? Твой Рёрик. Опять у брода упражнялся с тем дубовым чурбаком. Весь ритм дождя перебил. Тук-тук-тук, будто дятел на железе. Теперь, слава небу, дождь этот его заглушил. Единственная польза от этой промозглой стирки.
Ворчание Гордия было ровным, почти ласковым. Оно не требовало ответа. Оно было частью утренней симфонии, таким же фоном, как шум дождя. Яромир отщипнул кусочек теста, скатал его в гладкий шар и положил в центр деревянной миски. Накрыл льняной тряпицей. Пусть подходит.
– Зерно взойдёт лучше, – тихо сказал он, глядя на полоску света в дверном проёме, где косо падал серебристый дождь. – После такого дождя. И огороды напьются всласть.
Гордий, уже копавшийся в своём бесконечном ящике с инструментами, остановился. Вздохнул. Потом, не глядя на Яромира, пробормотал:
– Да… Взойдёт. Это ты верно. И шум, хоть и мешает, но свой – земной. Не то что эта… тишина оттуда.
Он махнул рукой куда-то на север, за стену, за пределы Гавани. Словно отгонял мошкару.
Яромир на секунду замер.
Не звук, не образ. Вкус. Как если бы лизнуть отполированный речной камень – гладко, холодно и абсолютно пусто. Ни минеральной свежести, ни памяти о воде. Просто… отсутствие.
Он моргнул, с силой прогнал это ощущение. Это было ничто. Просто усталость. Нервное эхо от вчерашнего разговора с Элианом о каких-то старых текстах. Он слишком долго был настороже, вот психика и выдавала фантомы.
– Тесто сегодня хорошее, – сказал он вслух, меняя тему. – Закваска бодрая.
Гордий что-то буркнул в ответ, уже погружённый в проверку зубьев пилы. Яромир подошёл к печи, заложил в неё дров, открыл заслонку. Через несколько минут из глубины уже плыл ровный, сухой жар. Он поставил чугунок с водой на край, чтобы согрелась.
И пока вода нагревалась, а тесто подходило под тряпкой, он стоял у приоткрытой двери и смотрел, как дождь стекает с крыши кузницы ровными, блестящими струйками. В одной из луж у порога прыгали пузыри от капель.
Здесь было хорошо. Просто. Настояще.
Он поймал себя на мысли, которая пришла беззвучно, целиком, как спелое яблоко, падающее с ветки:
Он взял с полки кусок хозяйственного мыла, начал оттирать от пальцев засохшее тесто. Вода в чугунке была уже тёплой.
И где-то на самой границе восприятия, как забытый звук, всё ещё висел тот самый
Яромир сознательно повернулся к нему спиной и принялся формовать хлеб.
Глава 2: Урок топора и слова
Дождь к полудню сбавил прыть, превратившись в моросящую дымку, которая висела в воздухе, серебря каждую ветку и травинку. Именно в такую погоду, как говаривал Рёрик, «руки не скользят, и пот не заливает глаза». Идеально для урока.
Он стоял на расчищенной площадке у кузницы, где Гордий разрешил устроить «учебный полигон». Перед ним – шесть пар глаз. Не солдат. Дети. Самый старший, Ларс, лет четырнадцати, уже пытался гнуть плечи в доспехе из подручного тряпья. Самой младшей, Мирель, было семь, и она с трепетом смотрела на груду поленьев, как на неприступную крепость.
Рёрик держал в руках не боевой топор, а широкий, потёртый колун – инструмент простой и беспристрастный.
– Так, – начал он, и голос у него прозвучал неестественно громко, как будто он обращался не к кучке ребятни, а к построенному отряду на другом берегу реки. – Сегодня… будет про дрова.
Ларс разочарованно вздохнул. Мирель просияла: дрова – это что-то знакомое, домашнее.
Рёрик игнорировал и вздох, и улыбку. Он подошёл к первому полену, поставил его на широкий, вросший в землю чурбак.
– Дело не в силе, – сказал он, и это была первая из многих заученных фраз, которые Яромир когда-то вбил ему в голову. – Дело в… понимании дерева.
Он провел рукой по срезу, показывая годичные кольца. Пальцы, знавшие только вес рукояти и сопротивление плоти в бою, двигались неуверенно.
– Вот тут… рыхлее. Это весенний рост. Рубишь тут – легче пойдёт. А вот тут – плотнее, летняя древесина. Тут упрёшься.
Он взял колун, встал в стойку – автоматически, как делал тысячу раз, но теперь эта стойка выглядела нелепо перед безобидным поленом. Он сделал неглубокий, контролируемый взмах. Топор вошёл в рыхлое кольцо с мягким хрустом. Полено раскололось на две почти ровные половины.
– Вот, – Рёрик выдохнул, откладывая колун. – Теперь ты.
Ларс шагнул вперёд, важно принял из рук учителя инструмент. Слишком высоко занёс, ударил со всей дури – и промахнулся, вонзив лезвие в чурбак. Полено лишь подпрыгнуло и упало в грязь. Среди детей прокатился сдержанный смешок. Ларс покраснел до корней волос.
– Не… не получилось, – пробормотал он.
Рёрик смотрел на него. Внутри всё сжалось в стальной пружинный комок. Старая ярость, знакомая и почти родная, просилась наружу:
– Полено… живое, – сказал он натужно, выдирая из себя слова. – Его не победить надо. Его… уговорить.
Он поднял полено, смахнул грязь, снова поставил. Положил руку Ларса на рукоять, свою поверх.
– Не рубишь. Направляешь. Вес топора сам всё сделает. Почувствуй.
Вместе они сделали плавный, несильный взмах. Лезвие чисто вошло в намеченное кольцо. Полено развалилось.
Ларс повернулся к Рёрику с таким восхищением, будто тот только что расколол скалу. Рёрик отвёл взгляд, кивнув к следующему ребёнку.
Урок продолжался. Стоны, смех, крики «ой, почти!», шуршание стружек под ногами. Рёрик двигался среди них, как тяжёлый, добродушный медведь, поправляя хватку, показывая движение. Когда дошла очередь до Мирели, он даже не дал ей колун – просто позволил поставить маленькие ладошки поверх своих и всем телом ощутить вибрацию удара, который расколол тонкую лучинку. Она засмеялась от восторга, и этот смешок – звонкий, чистый – на мгновение растопил что-то ледяное у него внутри.