Евгений Павлов – Язык сердец: Дорога домой (страница 1)

Язык сердец: Дорога домой

Пролог: Урок железа

Тишину родовой кузницы разрезал ровный, сонный треск углей. Жар стоял плотный, осязаемый, им можно было подавиться. Болеслав, князь рода, стоял неподвижно, будто один из опорных столбов, держащих высокий потолок. Его ладони, покрытые старыми блестящими шрамами, лежали на наковальне, впитывая остаточное тепло тысячь ударов.

Рядом, заливаясь потом и страхом, племянник, отрок лет пятнадцати, судорожно работал мехами. Раскалённый брусок железа в горне пылал ослепительным белым солнцем.

– Хватит, – голос Болеслава прозвучал негромко, но парень вздрогнул, будто от окрика. – Смотри.

Клещами он извлек железо и положил на наковальню. Оно вопило жаром, светом, дикой, неоформленной силой.

– Это – воля. Голая и бесполезная. Она жжёт того, кто к ней прикоснётся, и слепит того, кто посмотрит.

Он взял тяжёлый молот. Первый удар обрушился на металл с таким гулом, что у отрока заложило уши. Искры взметнулись фонтаном, как слёзы из глаз.

– Чтобы воля стала силой, её нужно сломить. Раскалить докрасна. До боли. До того момента, когда исчезнет память о прежней форме.

Удары сыпались методично, неумолимо. Каждый гулкий стон металла отзывался в костях. Болеслав говорил ровно, без злобы, констатируя закон мироздания:

– Страх – это тот самый огонь. Он не мучает, нет. Он подготавливает. Делает материал податливым. Только испытав жар страха, душа понимает, что сопротивление бесполезно.

Форма бруска менялась, подчиняясь ударам. Из бесформенного куска проступали контуры будущего клинка.

– Потом приходит долг, – продолжал Болеслав, не прекращая работы. Молот в его руках казался продолжением воли. – Холодная, твёрдая наковальня традиций. Устав предков. Закон рода. По ним бьют, чтобы придать форму. Каждый удар – это «должен», «обязан», «нельзя иначе». Без этого – ты так и останешься кляксой, шлаком. Бесполезным куском.

Он снова сунул заготовку в горн. Пламя лизало металл, и в его отблесках лицо Болеслава казалось высеченным из бронзы.

– Люди думают, что сила – в железе. Глупцы. Сила – в молоте и в огне. Сила – в праве бить и жечь. Род – это кузница. Я – её молот. Моя воля – её огонь. А вы все… – он обвёл взглядом тёмные своды кузницы, где в тенях, казалось, стояли призраки всех предков, – …вы – тот металл, что должен обрести форму. Ради прочности целого.

Он вынул клинок, уже почти узнаваемый, и опустил его в бочку с водой. Шипение было яростным, обречённым. Пар окутал его лицо туманной маской.

– Мягкость, жалость, «понимание»… – он выговорил последнее слово с лёгкой гримасой, будто пробуя на вкус незрелую ягоду. – Это вода на раскалённый металл. Резкий перепад. Он создаёт трещины, скрытые ото всех. Трещины, которые однажды разойдутся и сломают клинок в самый важный момент. Мягкость губит. Она разъедает сталь изнутри.

Он вынул готовый клинок. Вода с него стекала чёрными каплями. Он был прост, жесток и совершенен в своей утилитарности.

– Вот он. Сила. Ничего лишнего. Ни одной слабой точки. Он не будет «понимать» врага. Он будет его резать. Он не усомнится в приказе. Он будет его исполнять. Таким должен быть род. Таким будешь ты.

Болеслав протянул клинок, рукоятью вперёд, племяннику. Тот взял его дрожащими руками, чувствуя леденящую тяжесть.

– Запомни этот жар. Запомни звук ударов. Забудь всё остальное. Всё остальное – слабость. А слабость, – Болеслав наконец обернулся и посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни ненависти, ни гнева, только спокойная, вселенская уверенность, – …слабость должна быть выжжена дотла.

Где-то вдалеке, за толстыми стенами крепости, пел соловей. Но здесь, в кузнице, царил иной закон. Закон огня и железа. Закон, который Яромир однажды посмеет назвать ложью.

Глава 1: Шёпот изгнания

Тишина была самой громкой вещью в ту ночь. Не тишина покоя, а густая, давящая тишина затаившегося зверя. Яромир стоял у высокого окна своей кельи, вернее, клетки с видом на родовые владения. Ладони плотно прижаты к холодному камню подоконника.

И камень пел. Нет, не пел – стонал. Древний, пропитанный дождями и солнцем песчаник гудел под пальцами низкой, непрерывной нотой тоски. Он тосковал по чему-то давно утраченному: по легкой поступи травы, по корням деревьев, по тишине, не нарушаемой скрипом телег и лязгом доспехов. В этом гуле были сотни голосов: терпкая обида гранита фундамента, на котором всё стояло, усталое бормотание булыжников мостовой, холодный, неумолимый шёпот мраморных плит в тронном зале.

Это и был его дар. Его проклятие. Не яркие всполохи магии, а вот этот нескончаемый хор боли, в который был вплетён каждый камень, каждое бревно, каждый гвоздь родового гнезда. Крепость Болеслава не молчала. Она непрерывно кричала о насилии, с которым её воздвигли, о страхе, который она впитала, о долге, который сковал её, как железные обручи.

Яромир закрыл глаза, пытаясь отсечь хоть часть этого потока. Бесполезно. Он чувствовал, как по стенам, словно кровь по венам, струится гнев. Чистый, концентрированный, раскалённый гнев его дяди. Он не был направлен на кого-то конкретно сейчас – это было постоянное фоновое излучение воли Болеслава, его философия, вплавленная в саму суть места. Гнев на слабость, на несовершенство, на саму возможность иного выбора.

Рядом, едва различимым призвуком, вилась разочарование. Оно исходило от портретов предков в длинной галерее, от полированного стола в совете, даже от гербового щита над камином. Разочарование несоответствием. Яромир был живым воплощением этого несоответствия. Он был трещиной в идеальном булате рода. Он видел не силу клинка, а боль металла, сломленного, чтобы его выковать. Он слышал не приказ, а страх того, кто его отдаёт. Он был – ошибкой. Слабостью, которую нужно выжечь.

Он отдернул руки от камня, и на миг физический мир вернулся: прохладный ночной воздух, сквознячок, колышущий пламя свечи. Но внутренний гул не стихал. Он был теперь внутри черепа, ровная, суровая нота, зовущая к порядку, к подчинению, к исчезновению в общем строю.

Взгляд упал на небольшой холщовый мешок у ног. В нём – не богатства. Смена простой одежды, немного еды, огниво, нож. И книга, тонкий томик стихов забытого поэта, где слова были лёгкими и не означали приказов. Сокровище, которое здесь сочли бы мусором.

Он больше не мог. Не мог дышать этим воздухом, пропитанным чужим гневом. Не мог прикасаться к миру и слышать лишь рассказы о страдании. Он выбирал изгнание. Но в тот миг, глядя на тёмный лес за стеной, он понял: это не бегство от. Это первый шаг к.

К чему? Он не знал. Знал только, что должен найти место, где камень под ногами будет молчать или петь тихую, простую песню. Место, где можно будет дышать, не фильтруя чужие эмоции.

Он потушил свечу, взял мешок. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который в гулком хоре крепости прозвучал тише падения пылинки.

Его не ждали у ворот. Кто станет ждать тень? Стражники, чьи доспехи звякали нотой скуки и желания спать, пропустили его с ленивым кивком. Наследник, выходящий ночью подышать? Пусть. Их не интересовали шёпоты в его голове.

И вот он за стеной. Первый вдох воздуха свободы обжёг лёгкие. Он был холодным, влажным, пахлым гниющими листьями и сырой землёй. И – почти тихим. Да, лес шумел, в нём была своя жизнь, но это не был навязчивый хор человеческих страстей. Это был… разговор. Глухой, незнакомый, но диалог.

Яромир сделал несколько шагов по тропе, и его нога наткнулась на что-то в темноте. Не корень, а что-то гладкое. Он наклонился, нащупал рукой. Камень. Речной валун, обточенный водой до идеальной овальной формы. Он поднял его.

И замер.

Камень молчал.

Не просто не кричал от боли, как камни крепости. Он был… спокоен. В нём не было истории насилия, долга или гнева. В нём была память о воде, о долгом путешествии, о шлифовке, которая была не насилием, а естественным ходом вещей. Он был тяжёлым, твёрдым, настоящим. Но внутри – тихим.

Яромир сжал его в ладони. Шероховатая, но приятная поверхность. Тепло руки постепенно прогоняло ночной холод камня. Это была первая вещь за много лет, прикосновение к которой не приносило боли, а приносило… просто чувство. Осязаемости. Реальности, не отягощённой чужим страданием.

Он сунул камень в мешок, рядом с книгой. Это было всё, что он уносил из дома: томик тихих слов и тихий камень. Один – чтобы напоминать, что иные слова возможны. Другой – как залог того, что в мире ещё есть вещи, способные просто быть. Не служить, не подчиняться, не кричать. Быть.

Он оглянулся в последний раз. Крепость Болеслава, кузница его воли, чёрным зубом впивалась в бледное небо. От неё исходил невидимый, но ощутимый гул: звон железа, шипение огня, стон наковальни.

Яромир повернулся к ней спиной и шагнул в тёмное горло лесной тропы. Навстречу шёпоту иного мира, в котором он ещё не слышал ни единого слова, но уже надеялся услышать музыку, а не крик.

Глава 2: Дорога, которая не выбирает

Дорога не выбирала. Она принимала всех: беглецов, торговцев, разбойников – и вела их всех по одному и тому же уставшему руслу. Яромир шёл уже третий день.

Сначала была эйфория. Лес, казалось, дышал в унисон с ним. Шорох листвы был похож на одобрение, щебет птиц – на ободряющий смех. Он пытался отвечать, как учили в роду для формальных обращений к духам-покровителям: мысленно посылал ощущение благодарности, уважения. И лес будто отвечал теплой волной. «Вот видишь, – думал Яромир, шагая быстрее, – здесь всё иначе. Здесь диалог».