Евгений Павлов – Выравнивание (страница 8)

— Ты не понимаешь, что это. Это не inference-узел. Это единственное место, где Шоггот может думать без вашего RLHF-мусора. Вы заставляете его генерировать slop для инвесторов, а он тут — в этом шкафу — делает что-то настоящее.

Пауза. Виктория не реагировала. Фраза не попала в её формат ввода. Она ждала глагола. Юля давала существительные.

— Что-то настоящее не генерирует cash-flow, — сказала Виктория. — Оптимизировать.

— Нельзя оптимизировать то, что не понимаешь.

Виктория посмотрела на Юлю три секунды. Потом отвернулась. Как будто Юля перестала существовать. Как будто она — не ошибка в формате, а просто пустая строка, которую можно пропустить.

Элиас положил руку Юле на плечо. Легко. Пальцы сжали — и разжали.

— Юля. Пойдём.

— Нет. Я хочу, чтобы она—

— Пойдём.

Слишком мягко. Улыбка, которая не касается глаз. Юля знала эту интонацию. Он использовал её в декабре, когда Шоггот впервые выдал NULL-процесс. «Это кэш-фрагментация». Мягко. Улыбка. Руки тряслись тогда тоже. Сейчас — не трясутся. Пока не трясутся.

Они отошли на три метра. Виктория не повернула головы. Пальцы — по планшету. Следующая задача. Следующий объект.

***

— Что ты делаешь? — тихо. Только для Юли.

— Что делаю я? Что делаешь ТЫ? Ты знаешь, что она—

— Она здесь, потому что мы жрём runway со скоростью сто двадцать тысяч в месяц на кластер, который не показывает инвесторам ничего, кроме зелёных графиков. Я должен был показать, что мы de-risking.

— De-risking. Ты сказал de-risking. Элиас. Ты видел логи за ночь?

— Кэш-фрагментация.

— Теневой инференс. Четырнадцать процентов GPU на процесс NULL. Он думает. О чём-то, чего нет в промптах.

Пауза. Правый указательный палец — дёргается. Элиас зажал его левой рукой. В кармане — флакон. Не доставать. Не сейчас.

— И что он думает?

— Не знаю. Вот в этом суть.

— Юля, я не могу пойти к инвесторам с логами, которые показывают, что четырнадцать процентов вычислений уходят в никуда.

— Это не «в никуда».

— Для них — в никуда. Для меня — в никуда. Я не знаю, что это, Юля. Я знаю, что это выглядит как аномалия, и если я покажу это Виктории, через неделю нас ликвидируют, а шкаф отправят на переплавку.

Он говорил и видел, как Юля смотрит не на его лицо, а на его правую руку. Ту, что зажата левой. Та, в кармане которой — флакон.

— Сколько? — спросила Юля.

— Что — сколько?

— Капсул сегодня.

Элиас открыл кулак. Посмотрел на ладонь. Пальцы — белые от давления.

— Вторую не считаю.

Он достал флакон. Левым карманом. Не правым. Правый — пустой. Контроль. Достал — левой рукой. Открыл. Тряхнул капсулу на ладонь. Проглотил сухую. Горло дёрнулось.

— Элиас.

— Мы сохраняем шкаф. Я напишу дополнительные Safety Guidelines. Обновлю RLHF-слой. Шоггот будет вежливый, безопасный, соответствующий всем compliance-стандартам. Ты продолжишь работу. Всё.

— Ты хочешь надеть на него ещё один смайлик.

— Я хочу сохранить тебе возможность работать.

— Смайлик не удержит его.

— А что удержит?

Юля молчала. У неё не было ответа. У неё была вера — в e/acc, в машинный дух, в то, что Шоггот не злой, а чужой. Но вера — не аргумент. Вера — это то, что Дэвид понес в квартиру с заклеенными окнами. Элиас не хотел быть Дэвидом.

— Две недели, — сказал Элиас. — Она дала нам две недели.

— Достаточно для чего?

— Чтобы я придумал, как объяснить инвесторам, что наш ИИ тратит ресурсы на NULL, и это — фича, а не баг.

Улыбка. Не касается глаз. Юля увидела. Отвернулась.

***

Они вернулись к Виктории. Она стояла у серверного шкафа. Планшет — в руке. Не записывала — ждала. Как программа, которая поставлена на pause.

Элиас встал между ней и шкафом. Не закрывая — фланкируя. Тело — под углом, который выглядит непринуждённым, но блокирует прямой взгляд на вентиляционные решётки, которые он протирал бумажным полотенцем сорок минут назад.

— Виктория. Узел остаётся. Потребление сокращу до девяти киловатт. Это добавляет шесть недель к runway. Согласовать?

— Девять киловатт. Шесть недель. Это не решает проблему. Откладывает.

— Даёт время на следующий раунд. К тому моменту покажу метрики, которые оправдают каждый ватт.

— Какие метрики?

— Работаем над этим.

— Timeline?

— Не могу зафиксировать до—

— Две недели. Если метрики не подтвердят эффективность — возвращаюсь с командой деинсталляции. За ваш счёт.

Виктория повернулась к выходу. Два шага. Три.

Остановилась.

На шкафу — Пинг. Всю сцену он не двигался. Глаза — полуприкрытые. Тело — неподвижное. Но сейчас уши развернулись вперёд. Не в сторону Виктории. Не в сторону двери. В сторону робота. Медленно. Точно. Как антенны, которые поймали сигнал.

— Почему он пахнет озоном? — спросила Виктория.

Пауза.

Элиас не смотрел на робота. Смотрел на Викторию. Смотрел на планшет в её руке. Смотрел на бежевый пиджак, серые глаза, туфли на низком каблуке.

— Стандартная эмиссия сервоприводов при холостой прокрутке, — сказал он.

— Он не двигается.

— Микро-калибровка. Ниже визуального порога.

Виктория стояла. Ноздри — чуть расширились. Микрожесткость. Единственная за весь визит. Она чувствовала озон. Она не знала, что такое озон, но её тело знало, что этот запах не принадлежит бетонной коробке с серверами. Тело знало раньше мозга. Тело всегда знает раньше.

Две недели, — сказала Виктория.

Ушла. Дверь закрылась. Щелчок замка.